Глава 33. Дьявол

Дорога стелется черной лентой, утопая в тумане. «Тойота» жадно глотает километр за километром. Мы едем в полной тишине, и я то и дело поглядываю на спящую тебя. Ты прекрасна, Мара. Ты — идеальное создание, клянусь. Даже в этих адских тряпках, со спутанными волосами, с приоткрытым во сне ртом. Ты ангельски красива — глаз не оторвать. Хотя я оторвал бы глазные яблоки любому, кто посмеет пялиться на тебя вот так — жадно и неприкрыто, как я сейчас.

Никому, кроме меня, не позволено задерживать на тебе взгляд. Ты — моя, и только я могу бессовестно пялиться на тебя, умирая от неизвестных мне прежде чувств — от нежности, страсти, восхищения и желания.

Я думал, у меня нет сердца, Мара, пока оно не забилось так сильно в день нашей встречи. Ты растопила его одним своим взглядом. Затем твои слова заставили его встрепенуться, а прикосновение наполнило мое сердце силой, и теперь оно бьется лишь для тебя. Пока наша смерть нас не разлучит, мой ангел.

— Уже приехали? — сонно бормочешь ты, открыв глаза и приподнявшись, когда мы паркуемся возле большого коттеджа.

— Да. Добро пожаловать в дом мечты, — произношу я, ловя взглядом твою реакцию.

Ты смотришь на дом. Затем смотришь на меня. Потом опять на дом.

— Чей он?

— Судя по письмам в ящике — четы Каминских. Они в путешествии по Африке, вернутся только на будущей неделе — это я узнал, прослушав их автоответчик.

— Ты вломился к ним в дом? — твои глаза вспыхивают азартом.

Натурально.

Я так боялся, что то, что я сделал со священником, тебя оттолкнет. Ну, знаешь, людям свойственно впадать в оцепенение или панику при виде крови. Некоторые кричат, бьются в истерике или валятся в обморок. Но то, как ты наблюдала за каждым моим действием, с каким интересом ждала развязки и не дрогнула перед видом мертвого тела, делает меня твоим преданным поклонником. Я восхищен и пленен тобой, Мара.

— Подумал, нам нужно будет где-то остановиться, переждать пару дней, — говорю я, пожав плечами. — Этот дом идеален, стоит на отдельном участке, посторонние сюда не сунутся.

— Кроме нас, — усмехаешься ты.

— Представим, что он наш.

— Мне нравится.

Мы выходим из машины, и ты бежишь ко входу.

— Неужели у них нет сигнализации?

— Многие экономят на этом, а еще на страховке. Восточная Европа, детка!

— Как здесь красиво! — Ты кружишься, разглядывая фасад, входную группу и цветы, растущие на клумбах. — Когда-нибудь я тоже хочу жить в таком доме!

И вновь я ощущаю, как заряжаюсь от тебя электричеством и буквально потрескиваю. Вот оно. Мне хочется исполнять твои желания. И любоваться тобой до бесконечности долго. И слушать тебя. И уступать тебе. И заботиться. И быть твоей опорой. Мы оба прежде не знали настоящей любви, Мара. Что, если это судьба? Вдруг мы созданы, чтобы стать спасением друг для друга, а?

— Открывай уже! — нетерпеливо просишь ты, переступая с ноги на ногу.

Словно и не было никакого убийства полтора часа назад. Словно мы с тобой двое юнцов, сбежавших из дома и планирующих заняться сексом в отеле.

Я открываю двери, и ты входишь.

— А свет? Можно его включать?

— Включаю, — отвечаю я, повернув выключатель.

— Ого-о! — тянешь ты, оглядывая холл. — Потрясающе!

Нет, это ты потрясающая, детка. В этом мешке и моей куртке сверху, с прилипшими к лицу волнистыми прядями. Даже ссадины и отеки на лице ни капли тебя не портят. Ты — настоящее совершенство. Чудо как хороша!

— Надеюсь, у госпожи Каминской найдется приличное платье? — хихикаешь ты, рассматривая фотографии в рамках.

Снимаешь промокшую куртку, бросаешь на спинку кресла.

— Если нет, я куплю тебе все платья мира, пока мы не найдем идеальное.

Ты оборачиваешься и внимательно смотришь на меня, словно пытаешься понять, искренен я или нет. По тому, как улыбка постепенно захватывает твое лицо, я понимаю, что ответ, который ты нашла, верный.

— Здесь точно никто не найдет нас?

— Никто, — обещаю я. — Здесь была пара камер, но я зациклил изображение на них, так что если хозяева и подключатся к трансляции, то ничего интересного не увидят, — и, заметив, как ходят ходуном твои плечи, добавляю: — Ты замерзла, я наберу тебе ванну.

— Было бы здорово, я воняю мокрой псиной, — смущенно замечаешь ты, убрав пряди волос за уши.

— Не волнуйся, такой запах ассоциируется у меня со спокойствием и теплом. — Улыбнувшись, я указываю на кухню: — В холодильнике есть еда.

— Хорошо, — ты киваешь.

Включив теплую воду и добавив в ванну пену, я возвращаюсь обратно. Застаю тебя на кухне, сооружающей бутерброд из хлеба, салатных листьев, помидоров и ветчины. Мне нравится наблюдать за тем, как твои ловкие пальчики подхватывают мясные ломтики и водружают их на самый верх башни из начинки, а потом прижимают хлебом всю конструкцию.

— Я и тебе сделала, — мягко говоришь ты, придвигая ко мне тарелку.

Я бы с удовольствием съел тебя саму, но радуюсь бутерброду, словно голодный пес.

— Спасибо, — откусываю, жую. — М-м, вкусно.

— Ты не сказал почему. — Ты продолжаешь внимательно смотреть на меня.

— Что «почему»?

— Почему запах уличной собаки ассоциируется у тебя со спокойствием и теплом? — Улыбка обнажает милые ямочки на твоих щеках.

— В детстве я жил у бабушки с дедушкой. У них был беспородный пес. Когда меня запирали в сарае, он ложился рядом, чтобы согреть. Иногда мы по трое суток могли сидеть там голодными, пока бабка с дедом пили не просыхая.

Я первые произношу это вслух и чувствую себя невероятно уязвимым. Ни перед кем в целом мире я бы не произнес этих слов, Мара, ведь целому миру плевать на меня. Но не тебе. Ты смотришь так, словно все понимаешь. Словно знаешь, каково это — быть отвергнутым.

— Это ужасно, — хрипло произносишь ты, откладывая бутерброд обратно на тарелку.

— Нужно обработать твои раны, — замечаю я, почувствовав, как пересохло в горле под твоим взглядом.

Нахожу в одном из ящиков гарнитура аптечку и достаю из нее все необходимое.

— Сейчас, только вымою руки еще раз. — Я иду к раковине, заодно выкладываю из кармана ножи — нужно будет отмыть их позже.

Вытерев руки полотенцем, перехватываю твой взгляд, направленный на ножи. Твои зрачки темнеют, когда ты видишь следы крови на клинках. Я замираю, не зная, чего ожидать. В голове проносятся разные мысли: может, ты напугана? И тебе хочется убежать? Или ты сейчас схватишь один из них и всадишь мне в грудь?

Мой пульс взмывает до небес.

— Можно? — тихо спрашиваешь ты.

— Что? — уточняю я с осторожностью.

— Подержать их, — отвечаешь ты, сделав нерешительный шаг и замерев. — Ножи. Я… хочу подержать их в руке.

Я делаю глубокий вдох.

— Конечно.

Ты подходишь ближе, но не спешишь брать ни один из них. Разглядываешь лезвия, испачканные кровью, тяжело дыша. Я как будто даже знаю, о чем ты думаешь: ты прокручиваешь в мыслях то, что случилось в келье, — снова и снова. Я и сам так делаю. Это доставляет мне удовольствие.

Наконец, ты решаешься.

Берешь боуи. Твои пальцы дрожат, ты сглатываешь. Поднимаешь клинок выше, рассматриваешь со всех сторон, затем сжимаешь рукоять увереннее.

— Ну как?

— Он… красивый, — с придыханием говоришь ты. — И смертоносный.

— Не бойся, нанеси удар. — Я встаю сзади тебя, прижимаюсь к твоей спине, беру твою руку и направляю ее. — Вот так.

Ты плавно разрезаешь ножом воздух. А я вижу, как ты медленно повторяешь движение, которым я всадил этот клинок в горло несвятого отца.

— Теперь попробуй быстрее, — шепчу я тебе на ухо.

И ты наносишь резкий удар, поражая невидимого противника. Я вижу, как бьется венка на твоей шее, слышу, как учащается твое дыхание.

— Отлично.

— Что ты почувствовал, когда сделал это? — спрашиваешь ты.

Твоя грудь высоко вздымается на вдохе и опускается на выдохе. Моя рука осторожно ложится на твою талию, пальцы впиваются в твою кожу через ткань платья.

— Облегчение. Удовольствие. Свободу.

Ты кладешь боуи на место и решительно берешь керамбит.

— С ножом действительно удобнее, — говорю я, помогая тебе правильно расположить рукоять в ладони. — А этот — настоящее произведение искусства. Хорошо лежит в руке и незаметен под одеждой или в рукаве.

Я вожу твоей рукой, имитируя отсекающие удары. Слева направо, справа налево. А затем помогаю тебе вспороть брюхо твоему невидимому противнику одним резким движением.

— Он как коготь, — восхищенно произносишь ты на выдохе.

— Давай, попробуй сама, — шепчу я. Отпускаю твою руку, и моя ладонь свободно скользит вниз по твоему животу. Твое дыхание сбивается с ритма. — Давай, детка.

Ты делаешь все, как я и учил, затем смеешься, наполняясь восторгом до краев.

— Можно я сама их вымою? — просишь ты, позабыв о том, что мы собирались обрабатывать твои раны.

Моя сильная девочка.

— Конечно, — разрешаю я.

И, сидя на столе, наблюдаю, как твои пальцы аккуратно скользят по острым лезвиям, омывая их водой и натирая до блеска чистящими средствами. Не думал, что это настолько завораживающее и возбуждающее зрелище.