Глава 38. Дьявол

— Мне нужна нормальная одежда, — ты хмуришься, разглядывая себя в зеркало. Одежда Марты Каминской тебе велика и к тому же старомодна. — Не могу же я ходить в этом?

— Дорогая, подбери хоть что-то, в чем можно выйти. Потом купим что-нибудь симпатичное в универмаге.

Ты морщишь свой симпатичный носик и отправляешься дальше рыться в шкафу. Обожаю тебя, моя капризуля.

Я обчищаю шкатулку в хозяйской спальне, забираю деньги, часы, браслет и запонки. На первое время нам понадобятся средства, и я беру только то, что можно легко продать. Ну, и еще то, что просто понравилось. Как, например, вот эта курительная трубка из красной древесины и запас табака к ней. И еще кепка с эмблемой в виде головы волка и надписью «Варг веум» — прикольная.

А вот резать труп совсем не прикольно — мертвые не истекают кровью, и если нет подходящего инструмента, а такового не нашлось в гараже Каминских, то еще и невозможно. Поэтому я оставляю несчастного Анджея валяться на кухне. Черт с ним, найдут как найдут. Нас тут уже не будет.

Складываю ножи, беру бутылку шампанского из погреба. Чем еще тут можно разжиться?

— Смотри, что я нашла! — хвастаешься ты, появляясь в холле в коротком платьице, подол которого сама укоротила при помощи ножниц — это видно по неровному краю. — Опа!

Надеваешь широкие солнцезащитные очки.

— Огонь! — одобрительно отзываюсь я.

— А как тебе эта штука? — поднимаешь вверх камеру и наводишь на меня.

— Будешь снимать фильмы?

— Я говорила, что в детстве у меня был фотоаппарат и я с ним не расставалась? Разве это не знак?

— Может, тебе выучиться на режиссера?

Ты подходишь ко мне, встаешь на носочки и целуешь меня взасос.

— А ты кем мечтал стать? — спрашиваешь с улыбкой.

Мара, ты прекрасна. А эти сосочки, просвечивающие сквозь тонкую трикотажную ткань, как две пули, — они выносят сейчас мой мозг. В хорошем смысле. Любая мысль о тебе — это отвал башки и вынос мозга. Любой взгляд на твое тело — мгновенный стояк. Прости, но мои руки уже путешествуют по твоему телу.

— Мне нравилось разбирать игрушки, — признаюсь я. — Докапываться до сути, понимать, как все устроено. Отсюда, наверное, и страсть к механизмам, к двигателям и различным приборам. Может быть, я однажды открою свою автомастерскую.

— Мне нравится, — говоришь ты, ведя носом вниз по моей шее.

А мне нравишься ты, Мара. Ты вызываешь привыкание. Иногда я боюсь, что мне придется тебя уничтожить, чтобы ты никому не досталась.

— Что мы будем делать дальше?

Этот вопрос не застает меня врасплох.

— Есть одна мысль, — отвечаю я.

Ты берешь мою руку, перевязанную бинтом, подносишь к своим губам и целуешь.

— Больше не делай так, — просишь ты.

— Почему?

— Только я могу тебя резать.

Ты улыбаешься, ведя моей рукой по своей шее, затем ниже, к ключице, а оттуда к соску. Ладонь сводит от боли, но я все же сжимаю твою правую грудь. Ты охаешь, чтобы подразнить меня.

— Давай-ка, собирайся, — говорю я, развернув тебя и шлепнув по округлой попке. — Пора валить.

Ты подхватываешь с кресла шляпу, водружаешь ее на голову и крутишься, демонстрируя новый образ.

— А я уже готова!

Мы выходим вместе из дома и прыгаем в тачку. Нужно будет поменять ее, как окажемся в городе. Эту, скорее всего, уже подали в розыск.

«Тойота» прыгает по сельским ухабам, а ты жуешь жвачку и подпеваешь песне по радио, словно не замечая неудобств. Я закуриваю, но тут же лишаюсь сигареты — ты вынимаешь ее из моих пальцев, вставляешь меж губ, делаешь затяжку, выдыхаешь дым мне в лицо и хохочешь. Вот такой я тебя и видел с первого дня — настоящая ты проглядывала даже сквозь маску, которую заставляли тебя носить твои родители. В отличие от них, я не собираюсь тебя переделывать, Мара. Для меня ты идеальная такая, какая есть.

И я с трудом сдерживаюсь, чтобы не остановить машину и не выйти — чтобы тут же войти в тебя. Похоже, я стал слишком озабоченным. Но рядом с тобой по-другому и нельзя.

— А как бы ты хотел умереть? — спрашиваешь ты, убавив громкость.

— Быстро, — отвечаю я. — Разбиться или получить пулю.

Видимо, мой ответ тебя устроил, потому что ты выкручиваешь громкость обратно.

— А ты? — интересуюсь я, снова убавив ее.

— А я… — ты мечтательно смотришь в лобовое. — Ну…

— Задохнуться?

— Не-а. — У тебя уходит еще полминуты, чтобы придумать ответ. — Вообще, без разницы, если рядом с тобой.

Такой ответ мне нравится.

Мы едем дальше, подпевая глупой песне из динамиков.

Уже во Фромборке мы останавливаемся, чтобы заправить машину. Я оплачиваю бензин, ты идешь в местный супермаркет, чтобы взять нам перекусить. Тебя долго нет, и я начинаю волноваться, но вот ты выходишь с бумажным пакетом и бутылкой колы. Идешь, плавно покачивая бедрами, и собираешь на себе все мужские взгляды на заправочной станции. Наблюдая за тобой, я разрываюсь от двух противоположных эмоций — зависти к самому себе и желания выколоть глаза каждому, кто тоже сейчас смотрит, пуская слюни на твою хорошенькую фигурку.

— Ты не поверишь! — сообщаешь ты, усевшись на пассажирское. — Мы в газетах!

— Что? — У меня пересыхает в горле.

Ты достаешь из пакета одежду, чипсы, белье, шоколадные батончики и, наконец, находишь на дне то, что искала, — свежий выпуск местной газеты. И тычешь пальцем в первую полосу.

— Только послушай. — Ты придаешь лицу драматичное выражение. — Он появился из тьмы. Это был дьявол — с копытами и хвостом! — Ты хохочешь, трясешь головой и продолжаешь: — И он увел одну из девушек за собой в ад, держа ее за руку. Боже, а почему не за копыто?

— Это все? — усмехаюсь я.

— Нет, дальше про бойню в монастыре. И ни слова про условия, в которых нас содержали, и про отрезанный член, конечно. Такое они афишировать не станут.

— Еще бы.

— И здесь написано, что большинство воспитанниц приюта исчезли без следа! — радостно восклицаешь ты и бросаешься мне на шею. — Без следа, Ян!

Ты целуешь меня, и я начинаю понимать чувства чудовища из сказки. Белль тоже готова была оттрахать его и в образе монстра, даже не зная, что он может превратиться в человека.

Мне нравится быть твоим любимым монстром. Ты видишь во мне больше, чем остальные. И тебе нравится быть особенной и желанной в моих объятиях. Пусть даже они и похожи на смертельную ловушку. В этом вся ты — ничего не боишься.