Глава тринадцатая, о ещё одном шокирующем открытии

Без преувеличения, эта ночь стала самой тяжёлой в моей жизни. Тело быстро затекло, клонило в сон, после целого дня на ногах хотелось принять горизонтальное положение и отрубиться. Вместо этого приходилось ждать утра.

Миэль сначала рассказывала сказки Великого Леса, а потом принялась тихонько напевать на эльфийском, откинув голову на грудь своего голема. Я так сделать не могла, потому что державший меня страж замер в неудачной позе, чуть подавшись вперёд. Из-за этого тело уставало особенно быстро. Спустя несколько часов я сдалась и спросила у Йеннера:

— Можно я положу голову тебе на плечо? Шея затекла.

Он кивнул, и я не просто положила, а самым бессовестным образом прижалась настолько, насколько смогла. Хвост голема сильнее впился в грудь, но мне было всё равно. Усталость накатила такая, что я впервые в жизни уснула стоя. До этого считала, что такое невозможно, но в грёбаной Канцелярии возможно всё! Тело обмякло в жёсткой хватке, веки сами закрылись, а мерное биение чужого сердца убаюкало.

Повезло, что получилось поспать хоть немного. Йеннер, кажется, тоже дремал, но стоило мне проснуться, как он вопросительно на меня посмотрел. Глаза хотелось потереть до одури. Ещё и нос чесался. Мне было так плохо, что я едва сдерживала безобразную истерику. Изо всех сил уговаривала себя, что от неё станет только хуже: голем лишь стиснет сильнее, а то и аннигилирует, как Анжелику.

— Знать бы ещё, сколько до утра осталось… — пробормотала я, не рассчитывая ни на какой ответ.

Миэль дремала, а повернуться и посмотреть на девочек не позволяла затёкшая и ноющая шея.

— Думаю, что ещё около трёх местных часов, — вдруг проговорил Йеннер.

Я шокированно замерла, вытаращившись на него во все глаза.

— Что? Ты не немой? — ошарашенно выдохнула я.

— На самом деле немой, — невозмутимо ответил брюнет и дразняще улыбнулся.

Голос у него оказался странный. Надсадный, хриплый, низкий и какой-то… необычный, а в глазах плясали насмешливые бесенята.

— Но почему?

Вопрос, конечно, тупой, однако удивление так шарахнуло по мозгам, что другого не придумалось. Йеннер пожал плечами в своей обычной манере — как хочешь, так и трактуй.

— Нет-нет-нет! Если уж говоришь, то рассказывай всё! — шёпотом возмутилась я.

— Вот поэтому лучше молчать, — хмыкнул он. — А то стоит только проболтаться, и сразу сплошные разговоры.

— А ты разговоры не любишь?

— Считаю их по большей степени бесполезными.

— Но как же… Но… почему?!

— Потому что жесты, мимика и поступки говорят о людях куда больше, чем слова. Слова — это водичка, которой разбавляют чай. Но не она даёт ему вкус.

Я поражённо уставилась на Йеннера.

— Ты поэтому вычислил Штригеса? Наблюдал за ним?

— Я его спросил. Он ответил. Я сделал выводы. Всё.

Прикрыла веки и несколько раз глубоко вздохнула, чтобы не свихнуться.

— А что ты спросил?

Йен слегка пожал плечами и промолчал. Стало понятно, что никаким клещами из него информацию не вытянешь, если сам он решил ничего не говорить.

— Но как ты понял, что он… такой?

— Разглядел в нём червоточину.

— Почему я её не разглядела?

— Потому что не сталкивалась с такими монстрами раньше. И это хорошо. Значит, у тебя была безопасная и спокойная жизнь.

— Теперь даже не знаю… Если я настолько плохо разбираюсь в людях, то разве можно быть уверенной? Может, я жила в окружении маньяков и не догадывалась? Я всегда считала, что такие себя как-то проявляют.

— Тех монстров, что страшны на вид, бояться не стоит. Порой их пугающий облик — лишь маскировка. Самые страшные, по-настоящему опасные монстры обычно умны, а значит, выглядят как примерные семьянины, доброжелательные коллеги и тихие соседи. Они прячутся у всех на виду и умеют скрываться среди толпы. Их защитой служит нормальность окружающих. Ты не поняла, что Штригес за человек, потому что предполагаешь в людях хорошее.

— А ты не предполагаешь?

— Я — нет. Я слишком много видел, чтобы быть настолько наивным.

— Тебя в детстве тоже кто-то… обижал?

Не стоило спрашивать! От неловкости мгновенно запылало лицо, и захотелось забрать слова обратно. Даже если и обижал, то это не моё дело. Нельзя задавать такие вопросы малознакомым людям, тем более мужчинам! Но Йеннер отреагировал спокойно.

— В таком смысле нет. Но у меня крайне жестокий отец. Я — бастард, родился в доме графа Бетура Зоттера, дяди Дийнара, — неохотно пояснил он. — Мама рассказывала, что я был шумным ребёнком, носился по дому, безобразничал, распевал считалки. Отец какое-то время терпел, но однажды мама слегла с лихорадкой. Я бегал по поместью и шумел, мешал отцу криками. Он предупредил, что если я не заткнусь, то он заткнёт меня навсегда. А я не послушался. В общем, тот же целитель, что мать вылечил, подрезал мне голосовые связки по требованию отца. Может, он и не хотел, чтоб так навсегда осталось, да только через месяц мать прихватила меня и сбежала, испугалась, что немотой наказания не ограничатся.

Слушала хрипловатый голос и не могла поверить своим ушам. Неужели такое бывает? Хотя чему удивляться, есть родители, избивающие детей, есть даже убийцы. Но вот так — подрезать связки ребёнку, потому что он мешал криками? Это какая-то запредельная бесчеловечность…

— Мама работала в доме графа служанкой. Ей пришлось переехать на другой конец страны и начать жизнь с нуля. Жили мы очень бедно, она работала на износ, поэтому, как только подрос, я поступил на службу и обучение в солдатский корпус. Не с первого раза, но поступил.

— Мне очень жаль, что тебя так жестоко наказали… Все дети кричат, балуются и носятся по дому… — ошеломлённо прошептала я. — А почему ты именно туда решил поступить?

— Ты имеешь в виду, почему не пошёл в мастеровые или слуги? В первые не взяли, потому что денег на оплату учёбы не было. Это же учёбой считается. Ты выполняешь тяжёлую грязную работу и платишь за это деньги. И может быть, лет через пять, тебя допустят к «сокровенным» знаниям. А о том, чтобы магии пойти обучаться, я и не мечтал. Дорого. Можно покровителя найти, чтоб он учёбу оплатил, а потом на него бесплатно десять лет работать, но не срослось. Да и деньги я хотел зарабатывать, а не долгами обрастать. Что до слуг — так я немым был, сипеть только мог, таких не брали.

— А в солдатский корпус брали?

— Да. Повезло, что мать меня чтению обучила, да и хотел я туда очень. Стипендию там платили, матери можно было начать помогать. Так что я пробился. Помню, месяц на их крыльце ночевал. Взяли. Немота службе не помеха. Это же не глухота. Приказы я понимал и исполнял, а спорить бы не смог, даже если б захотел. В корпусе тоже по-разному складывалось, там-то я и научился к людям приглядываться. А через пару лет опять повезло. В нашем мире тогда началась кампания по уничтожению мольеков, это такие гигантские хищные жуки, которые случайно расплодились на месте магического прорыва. Долгая история, почему так вышло, но там образовалась аномальная зона. В общем, жуки адаптировались к магии, выросли до исполинских размеров и начали нападать на ближайшие поселения в нескольких странах. А гнездились эти твари в месте, куда так просто не попасть — выжить там могли лишь маги с сильным даром, и только до тех пор, пока у них хватало сил держать защитное заклинание. Такой вот мощный магический фон…

— Получается, у тебя есть способности?

— Есть, и немалые. Достались от отца. Меня наспех обучили парочке заклинаний и отправили воевать. Мольеки — те ещё твари, живучие. Сама понимаешь, магическое оружие в той зоне не работало, правители закупали в других мирах даже специальные немагические бомбы, но толку от них оказалось мало. Или пользоваться мы ими не умели. Специалисты из других миров, что приехали нас обучать, почти все погибли в аномальной зоне. Слабоваты оказались. Так что бились мы в основном врукопашную, по старинке.

Я во все глаза смотрела на Йеннера, ошеломлённая то ли его историей, то ли звучанием необычного голоса, то ли просто тем фактом, что он разговаривает.

— В общем, мне опять повезло. Я случайно обнаружил, как мольеков можно легко убивать. У них очень плотный хитиновый панцирь, пробить его почти нереально. Но если запрыгнуть на спину и воткнуть меч в сочленение между головой и телом, то можно голову отрубить. Сложно, конечно, на жука взобраться. Надо сбоку подходить, чтоб он не видел, и по средней паре лап взбегать на верх панциря. И смотреть, чтоб крылья в этот момент были сложены и чтоб ими не посекло. Ну и чтоб взлететь этот гад не успел, а то размен будет один к одному.

— Какой размен? — сипло спросила я, зачарованно слушая рассказ.

— Ну, мы так мерили. Считалось, что поменять жизнь мольека на свою — это не то чтобы зазорно. Не так плохо, как погибнуть, ни одного жука не зарубив. Но близко к тому. Если разменивать, то два к одному или три.

— И скольких жуков ты убил?

— Пару сотен, — неожиданно весело улыбнулся Йеннер. — Я приловчился потом, стало почти легко. Взвод мне дали. Показатели у нас были самые лучшие. Но я ж бастард. В офицеры бастардам нельзя. А тут такое… Героем меня объявили, медалей и орденов дали. А единокровные братья тем временем тоже служили, но в другой части. Мы не пересекались, я и не знал о них. Позже уже мать написала, что отец меня разыскивает, потому что все три его законнорожденных сына погибли. У мольеков же какая самая дрянная особенность была — если он тебя жвалами схватит, то считай, что ты труп. Яд у них такой специфический. Он не сразу действует, постепенно нервы отмирают. Если в руку или ногу ранят, то можно ещё попробовать отсечь. Если повезёт — выживешь. Но вряд ли. Резать надо сразу. Такое я тоже видел. И даже однажды другу руку отсёк, только не успел. Пока мольека того завалили, поздно уже было, яд по телу пошёл. А сам друг не решился руку себе отрубить. Кто сам решался, у тех больше шансов выжить появлялось. Эй, Лера, ты чего плачешь?

— Я… просто… не представляю, каково это…

Слёзы сами полились из глаз, и даже не утереть их... Я смотрела в серо-карие обеспокоенные глаза Йеннера и не знала, что ещё можно сказать. Мне было тяжело его слушать, в груди словно сжимался противный комок, но я всё равно не хотела, чтобы Йен останавливался. Вот только он неправильно меня понял и замолчал.

— Продолжай, — сдавленно попросила я, когда поняла, что своими слезами спугнула его откровенность.

Он отрицательно помотал головой.

— Почему?

— Потому что ты плачешь.

— Я всегда плачу в это время ночи. Оплакиваю то, что придётся просыпаться, вставать и идти на переговоры с чиновницами, — через силу улыбнулась я. — Мне очень интересно, правда. Что случилось с твоими единокровными братьями?

— Одного мольек ранил в грудь, он быстро умер. Это ещё в начале кампании по зачистке было. Средний тоже погиб, но его тело не нашли. То ли жук сожрал, то ли сам силы не рассчитал и сгинул в аномальной зоне. А младшего сослуживцы убили. Там история вышла дрянная, на всю страну прогремела. Он на своём посту уснул. А это по военному времени… страшное дело, в общем. Мольеки могли напасть и весь лагерь сожрать. Когда стоишь на часах, то спать нельзя. Это… подло. А он не просто уснул стоя. Он лёг, плащом накрылся, сумку под голову положил. Это потом в газетах писали, расследование было. Так вот, сослуживцы его так и нашли, спящего. Ну и начистили морду. Это нормальное дело, поверь. Я бы также поступил. Любого спроси — на посту нельзя спать. Хоть руки себе режь, а спать нельзя.

— Я понимаю.

— Так вот, отрихтовали ему личико, нос сломали. Обычное дело. Надо было отплеваться да к целителю сходить. Ну, офицеры бы наказание назначили. Всё одно ничего страшного ему бы не сделали — в то время каждый маг был на счету. Но он гордый оказался. Стал орать, что они — простая солдатня, а он — целый граф. Ну и такое всякое. В общем, ссора у них до того дошла, что младшенький на сержанта напал, атаковал его магией и покалечил. Понимаешь, какая штука, сержант хоть и вышел из простых, но пользовался авторитетом. А младшего графа, видимо, недолюбливали. Да и слышал я потом уже не из газет, а от очевидцев, что орал младший Зоттер всякое. И про женщин простых, что перед каждым аристократом ноги раздвигать готовы, и про тупость солдат неграмотных. Зря. Народ-то вокруг такой попался, хоть магией одарённый, но простой. Тогда на фронт всех брали, у кого способностей хватало. Тут его и запинали. При другом исходе, может, отдали бы под трибунал, но, видимо, достал он свой взвод сильно. И думаю, скормили бы тело жукам, никто б и не узнал, да только рано утром нагрянула проверка. А там труп графа. А нападений жуков в те дни не было. За ними к центру аномальной зоны всё чаще приходилось ходить.

— Я думала, что такие случаи всегда в тайне хранят, а не в газеты несут.

— Так-то оно так, да только отец начал шумиху раздувать. Приехал лично убийц своего младшенького обличать. Он же граф, таким и на фронтовую полосу можно. Младшенький был моим ровесником, старше всего на полгода. Как раз когда графиня понесла, отец и начал к матери захаживать. Мы со сводным братом всё детство дрались, характер у него паскудный был. Видимо, с возрастом не поменялся. Так вот, приехал отец, устроил скандал. В газете заметку разместил о том, как солдатня его последнего сыночка ни за что убила. Из одной лишь классовой ненависти к титулу.

Увлёкшись рассказом, я даже забыла о своих неудобствах — и о затёкшем теле, и о ломоте в ногах, и о боли в шее. Смотрела в необычные глаза цвета влажного речного песка и не могла насмотреться.

— И что случилось потом?

— Ох и всколыхнула всех та статейка. Вышло опровержение, да в таких цветах расписали поведение убитого, прямо с чувством. Молодой какой-то журналист не поленился, поездил, побеседовал со свидетелями. Может, и от себя чего добавил. В газетке напечатали не особо читаемой, но она таким тиражом разошлась, что отдельной брошюрой потом вышло расширенное расследование. Дальше скандал уже до такой степени дошёл, что и среднего брата приплели, и старшего. Нашли какие-то проступки. Очернили весь род. А у отца с дядьями всегда отношения были сложные…

Я слушала, замерев, боясь даже моргать. Йена словно прорвало. Или это усталость так сказывалась — он же тоже всю ночь на ногах, да ещё и тут, в Канцелярии. Она кого хочешь измочалит. Чувствовалось, что ему нужно выговориться. А я очень хотела выслушать. История его жизни помогла мне отрешиться и от боли, и от несправедливости, и от бессилия. Вместо того чтобы жалеть себя, я горячо сочувствовала ему, и это оказалось во сто крат лучше и нужнее нам обоим.

— И тогда отец тебя и нашёл? Чтобы показать, что у него и нормальный сын есть, герой?

— Да, верно мыслишь. Чтобы скандал хоть как-то унять. Отец сам приехал в мою часть. Вызвал на разговор. Мне к тому моменту давно связки целитель гарнизонный залечил. Пусть не идеально, но вполне годно, чтоб говорить. Горло, правда, устаёт. Болеть, наверное, будет завтра. Но не суть. А отец же не знал, что я уже не немой. Он мне давай рассказывать, как он меня в род примет и озолотит, а я стою и молчу. Видела бы ты его лицо. Аж пятнами пошёл, — довольно хмыкнул Йеннер.

Я тепло улыбнулась ему. Раньше он казался угрюмым, но теперь стало понятно, что это была лишь настороженность. Видимо, он просто не из тех, кто легко и быстро сближается с людьми, тем более что большую часть жизни ему пришлось молчать.

— Говорит, мол, на бумажке ответ напиши. Я поначалу послать его хотел, а потом подумал: моя гордость не ценнее сытой старости для матери. Отец обещал поместье мне отдарить, если я в род войду. И как ни хотелось в рожу ему плюнуть, я согласился. Медалей-то мне надавали, да только поместье на них не купить. Можно было и по военной стезе пойти, но одно дело с жуками воевать, а другое — с людьми. Насмотрелся я такого, что не особо хотелось всю жизнь это видеть. В общем, я ему кивнул. Графского титула у меня нет, разве что за отцом унаследую. А лорда мне сам король пожаловал. Так что я уже два года как лорд.

Закончил Йеннер насмешливо и с неким вызовом. Мол, поглядим, что ты скажешь. А что я могла сказать? Только одно:

— Я искренне восхищаюсь тобой и тем, какой ты прошёл путь. И тем, что принял предложение отца. Думаю, это было очень непросто, но мудро. Тем более что никто не заставляет тебя с отцом общаться.

— Ну это как посмотреть. Он же мне жену теперь навязывает. Но я отказываюсь. Не хочу жить, как жили граф с графиней, со скандалами и бесконечными упрёками. Да и потом, если чистокровную аристократку в жёны брать, она же никогда не забудет, что я — бастард. Рано или поздно ткнёт этим.

— Не думаю. Если полюбит, то какая ей будет разница, бастард ты или нет?

— Ты рассуждаешь, как простолюдинка, Лера, — улыбнулся Йеннер.

— Я простолюдинка и есть, — улыбнулась я в ответ. — А как ты оказался здесь? С Дийнаром? Ты правда взялся его охранять?

— Вот ещё, — фыркнул брюнет и озорно сверкнул глазами. — Охранять его! Я отправился убедиться, что он точно себе где-нибудь шею свернёт. Ладно, шучу. Дий иной раз любит меня провоцировать. Бесит его, что бастард лордом стал. А за артефактом нас двоих отправили, потому что сочли самыми способными. Война подвыкосила ряды Зоттеров. Не стариков же слать? У Дия, вон, три сестры есть и братишка младший. Кого из них выбрать? Хотя в чём-то он прав. У меня были свои причины согласиться, в том числе хотел проследить, чтобы кузен действительно фамильный артефакт семье вернул.

— А Дий не воевал? Он выглядит старше тебя.

— Он и есть старше, на десять лет. Но не воевал, способностей оказалось маловато. Не смог бы он в аномальной зоне выжить. Так что от жуков только крылья видел. Они знаешь какие красивые? Я себе пару десятков привёз на радостях, что лордом стал. Думаю, беседку из них построю. А так — мать в поместье перевёз, она обживается. Счастью своему не верит. Не каждый день бастарда законным сыном признают.

Я хотела сказать, что вообще не понимаю, зачем плодят бастардов, но вовремя прикусила язык. Ведь сложись всё иначе, Йеннера бы не существовало, и эта мысль мне не понравилась. Хорошо, что он есть, и совершенно неважно, почему он родился и как. Главное, что он здесь, передо мной. А если бы его мать была щепетильнее в вопросах предохранения или, ещё хуже, сделала бы аборт, то мир лишился бы такого сильного и достойного парня. Кто бы головы жукам отсекал, если не он?

И только позже до меня дошло, что Йеннеру не нужно было изливать мне душу, ему не требовалась ничья жилетка, чтобы выплакаться. Он отвлекал беседой меня. Не дал скатиться в истерику. Не позволил расклеиться окончательно. Говорил со мной до тех пор, пока не наступило утро, хотя от таких разговоров у него болело горло.