Глава 15. Вспышки

Лерой

Я никогда не был святым.

 Жизнь, сука, заставила меня рано повзрослеть и научила переступать через принципы и общепринятые нормы морали. Работа на Горского, особенно в первые годы его становления, была грязной и безжалостной. Я не герой – скорее, подонок и сволочь! Мне часто приходилось делать людям больно, разорять, бить, порой калечить, иногда разрушать их жизни и коверкать судьбы. Но так погано на душе впервые...

 Я – долбаный ублюдок с чёртовой амнезией, сломавший девчонке жизнь! Увы, мне понадобилось слишком много времени, чтобы это понять...

 Утро вторника началось с уборки. Я ненавижу грязь и беспорядок, а потому уже к семи утра в моей спальне всё сияло чистотой, а в руках был очередной мешок с хламом. Спустившись и прихватив ещё парочку мешков, собранных клининговой службой, я поспешил к мусорному контейнеру, где и нашёл собственную скомканную простыню. Первая мысль – допился до чёртиков и выкинул её сам. Вот только, как я ни напрягал мозг, вспомнить, зачем, не получалось. С другой стороны, что могло взбрести в пьяную голову, одному Богу известно. Сейчас объяснить, за каким лешим я потянулся за белоснежным куском ткани в грязный контейнер, не могу. Наверно, хотел оценить масштабы собственной глупости. Правда, понял совершенно другое: в ту ночь что-то произошло. Но что? Порезался осколком битой посуды? Тогда почему на мне не было ни единой царапины? Этот вопрос не давал покоя, но возможность прояснить его, запросто отследив свои действия по камерам видеонаблюдения во дворе, отмёл сразу: видеть себя пьяным, да и заново окунаться в переживания минувших дней попросту не хотел. Теперь знаю: зря!

 Вместо этого я поспешил к дому Кшинских, переживая за последствия вчерашнего ужина с Макеевым. Безупречная репутация и вылизанный внешний вид последнего никак не давали мне покоя: идеальных людей не бывает.

 Арина встретила меня с натянутой улыбкой и абсолютным игнором. Всем своим видом девчонка пыталась показать мне моё место – простого охранника. Вот только делала она это чересчур старательно, явно переигрывая. Но, слишком увлечённый мыслями о Макееве, я вновь упустил из виду нечто важное. Успокаивал себя тем, что мелкая вернулась к активной жизни, а её холодное и колючее отношение оправдывал детской обидой за то, что одобрил Кшинскому кандидатуру Павла.

 Но если до этого Арина целыми днями занималась исключительно собой, то теперь переключила всё внимание на Макеева. Она не шутила, когда убеждала меня в своей симпатии к нему: нежные взгляды, робкие касания и глупые улыбки выдавали её с головой.

 Целую неделю я, как неприкаянный, таскался за этой парочкой по различным увеселительным мероприятиям: парки, кафе, кино, ночные клубы. Макеев старательно бросал Кшинской пыль в глаза, а та таяла от его притворного внимания, пропуская мимо ушей все мои предостережения. Глупая! Какая же она всё-таки наивная и доверчивая! Её нисколько не настораживало то, что Павлу далеко за тридцать, что за спиной у него серьёзный бизнес и немало проблем, и что вместо того, чтобы уделять время работе, тот с утра и до позднего вечера бегал с Ариной, словно подросток. Какого чёрта взрослый, состоявшийся мужик решил стать клоуном для мелкой пигалицы?! Здесь явно что-то было нечисто. Но ни Арина, ни её отец меня не слышали. И если Пётр преследовал вполне определённую цель, хоть и волновался за дочь, требуя, чтобы я не спускал с неё глаз, то объяснение поведению Арины было только одно: она влюбилась. И это её мимолётное помешательство заставило меня побегать…

 Пять дней я тенью преследовал эту якобы влюбленную парочку, не сводя глаз с обоих. Пять дней я пытался поверить в их отношения, но так и не смог. Можно называть это чутьём, интуицией, но, глядя на них, я видел только фальшь. А ещё странные, пронизывающие насквозь своей откровенностью картинки, яркими вспышками озаряющие моё сознание. Стоило Арине притронуться к Макееву, пробежаться пальчиками по его лицу, прикоснуться губами к гладко выбритой щеке, как меня почти физически било током, являя перед глазами всё более откровенные изображения, как Кшинская проделывает то же самое, но со мной.

 Это было похоже на сумасшествие, безумие! Но с каждым днём, с каждым часом эти вспышки в моей голове становились все ярче и реалистичнее, словно это были воспоминания, а не простая игра фантазии. Почему я не придал своим виде́ниям должного значения, не знаю...

 Вот и сейчас сижу в пяти метрах от этой парочки и не могу отвести взгляд от Кшинской. Её рука в его руке. Её глаза обращены к нему. Макеев что-то расписывает в красках, то и дело отпивая кофе из небольшой чашки, а Арина смотрит ему в рот и глупо улыбается. Не могу понять, что она нашла в этом напыщенном придурке, насквозь пропитанном лицемерием и притворством, как не могу и доказать его нечистоплотность. По всем фронтам тишина: никаких фактов, никаких зацепок.

 Арина на мгновение оборачивается и смотрит в мою сторону. На несколько секунд наши взгляды встречаются, но я не вижу в её глазах счастья – того самого, что обычно горит огнём во взорах влюблённых. Я чувствую: что-то не то. Но объяснить не могу.

 Смотрю на часы: уже скоро нам нужно ехать домой. При всей видимой отчуждённости Петра он рьяно следит за тем, где его дочь, и когда та возвращается. Странное проявление заботы, особенно если учесть навязывание Макеева, но кто я такой, чтобы его судить?

 Словно по будильнику, Павел встаёт из-за стола и помогает Кшинской подняться. Приобняв её за тонкую талию, ведёт в сторону парковки – на сегодня их свидание закончено. Я же плетусь следом, проклиная себя за то, что не в силах оторвать взгляд от длинных и стройных ног Арины, прикрытых лишь короткими джинсовыми шортиками. Насильно заставляю себя смотреть по сторонам, чтобы избавиться от назойливого морока, но вместо этого представляю, как Кшинская обхватывает меня ногами и прижимается ко мне всем телом.

 Я медленно и мучительно схожу с ума, не в силах понять самого себя! Как и когда вместо несуразного подростка я стал видеть в Арине привлекательную девушку, не знаю и гоню эти мысли прочь. Вот только они постоянно возвращаются, путая сознание и отвлекая меня от всего на свете!

Именно поэтому совершаю ошибку. Очередную! Я позволяю мелкой обвести себя вокруг пальца и уехать с Макеевым без меня.

 В руках её мобильник. Перед лицом – растерянный взгляд Родиона: он тоже не ожидал подобного. Мы пытаемся их догнать, но изначально берём неверное направление. Знаю, что Макеев не позволит себе обидеть Арину, и всё же закипаю от злости, безысходности, собственной беспомощности и беспросветной тупости. Я упустил её! Это только моя вина!

 Родион напряжён. Напуган. Мы колесим кругами по городу, заглядывая в самые излюбленные Ариной и Макеевым места, но их нигде нет. Мой невольный товарищ по несчастью в растерянности хлопает глазами: мы уже должны были давно привезти девчонку к дому Петра, а сами даже не знаем, где их искать. А ещё Родик, наконец, начинает со мной говорить, правда, своими словами умудряется разорвать мою душу.

– Второго раза она не переживёт! – заявляет он, не отрывая взгляда от дороги, когда мы отъезжаем от набережной в сторону центрального парка.

– Он не обидит её, – отвечаю поспешно и лишь потом обдумываю слова водителя. – Что значит «второго»? Когда этот придурок успел её обидеть?

 Родион молчит и лишь качает головой, снисходительно улыбаясь.

 – Не он, –сухо заявляет он, когда тишина в салоне уже начинает раздражать.

– А кто? – Мне не нравится интонация водилы, но я делаю скидку на его состояние, прокручивая возможные варианты в голове. Не удивлюсь, если сейчас всплывёт имя сводного брата Кшинской (Кирилла, вроде), но Родион обрубает мои догадки на корню.

 – Думаешь, я не понимаю, что тогда она была у тебя? То, что я не сообщил об этом Петру Константиновичу, так это только из уважения к чувствам Арины. Я же её с пяти лет знаю... Она – ровесница моей дочери... Если дурёха решила молчать, то я поддержу её, но не тебя, Амиров.

 В ушах шум. Слова водителя никак не хотят укладываться в моём сознании: о чём он говорит, почему смотрит на меня, как на врага? О чём решила молчать Арина?

 – Родион, я не понимаю…

 – Не надо! – прерывает меня тот. – Я приехал за ней чуть раньше и прекрасно понял, откуда она шла в таком убогом виде. Арина может обманывать отца сколько угодно, ты, Лерой, и дальше изображать святого, но я видел сам, как её всю трясло, как всю дорогу до дома она неистово кусала губы и беззвучно рыдала. Я уже молчу о том, что привёз я её в коттеджный посёлок в платье и на каблуках, а забирал в мужской одежде и босую. Да, не отрицаю и свою вину. Я тоже хорош: пошёл у девчонки на поводу! Знал же, что никакой подруги у неё там нет, но был уверен, что ты её не обидишь! Я не знаю, зачем она тебя выгораживает, да и это, по сути, не моё дело. Но, поверь, если Макеев попытается с ней сотворить то же, что и ты, от бедной девочки не останется ничего, понимаешь?

– Нет, – шепчу я, сжимая её мобильный в руках. – Я ни хрена не понимаю, Родион! Когда и откуда ты её забирал? Что вообще произошло?

 Мне так хочется, чтобы Родик сейчас промолчал, чтобы сказал, что пошутил или ошибся, но мысленно уже знаю ответ. Вот только озвучить его боюсь даже самому себе.

– Родион! – вырывается из меня утробный вой. – Что я сделал?

 – Тебе виднее, – сухо и с презрением отвечает тот, а у меня сводит дыхание: эти картинки перед глазами, чёртова простыня и поведение Кшинской... Какого дьявола я натворил?! Меня распирает от вопросов и начинает трясти от осознания произошедшего. Мне по-настоящему страшно. И самое поганое, что я не могу вспомнить, что конкретно случилось в ту ночь. Проклинаю себя, что не поднял записи с видеокамер, что напился, как свинья... Недаром чувствовал неладное, но то, что источником проблемы являюсь я сам, никак не хочет укладываться в голове.

 Мои мысли прерывает звук сообщения, пришедшего на телефон Кшинской от Макеева, но явно адресованного мне.

 «Не теряй ее. Мы в Журавлином. У реки. Привезу домой сам». 

 Мне достаточно переслать это послание Петру, чтобы тот разбирался со своим протеже сам, и можно ехать по домам, но только не после того, что вылил на меня Родион.

 – Они в Журавлином, – бормочу сидящему рядом со мной водителю, наконец, понимая мотивы Арины и коря себя за её бездумные и отчаянные шаги. – Поехали. Быстрее!

 Дорога до пункта назначения кажется вечной. Одно радует: едем молча, за что я благодарен Родиону. В моей голове полный хаос из ярких вспышек, его недавних слов и осознания собственной никчёмности. Я хочу всё вспомнить, но в то же время дико этого боюсь.

– Родион, – обращаюсь к водителю на выезде из города. – Позволь, я сгоняю за ней один.

– Не положено, – бубнит тот, не сбавляя скорости.

– Мне нужно с ней поговорить, – отворачиваюсь к окну, понимая, что иначе как по дороге домой Арина не станет меня слушать. – Я не помню, понимаешь? Ни черта не помню! Я в тот вечер был пьян, никого не ждал... Родион, она при тебе не скажет и слова. А я обязан узнать, что произошло.

– Нашёл время! – ухмыляется водила, продолжая давить на газ. – Поговорите завтра или послезавтра. Сейчас Арине нужно быть дома, и так уже задерживаемся.

 Спорить с ним бессмысленно: Родион, как робот, чётко выполняет инструкции. С одной стороны, он прав, но с другой – бесит!

 – Макеев нас ждёт, – вырывается вслух.

 Замечаю, как напрягаются желваки на лице Родика. Он не дурак, тоже всё понимает. Зачем бы ещё Паша стал указывать точное место, если не хотел, чтобы мы их нашли. Откидываюсь на спинку сиденья и прикрываю глаза, мысленно моля Всевышнего уберечь Арину от поспешных решений и ошибок.

– Может, ты и прав, – соглашается водитель, продолжая гнать по трассе. – Скажу честно, ты мне не нравишься, Амиров, но Макеев вызывает ещё меньше симпатии: слишком он прилизанный и смазливый. Я выйду через пару километров на заправке, вызову такси, но пообещай мне, Лерой, что не обидишь Арину и вы прямиком отправитесь домой.

– Обещаю.

 К крутому берегу подъезжаю один. За окном стемнело, хотя на небе все ещё различимы алые разводы от прощальных лучей недавно зашедшего за горизонт солнца. Медленно продвигаюсь вперёд по гравийке, озаряя дорогу светом фар, пока вдалеке не замечаю внедорожник Макеева и сплетённые тела на капоте.

 Вместо того чтобы затормозить, жму сильнее на газ, всё ближе и ближе подбираясь к беглецам. Меня трудно не услышать: гравий шебуршит под колёсами авто. Меня невозможно не увидеть: мощный свет фар ослепляет на десятки метров вперёд. И всё же они не обращают на меня внимания, продолжая придаваться страстным и обжигающим ласкам. Бесстыжие губы Макеева скользят по шее Арины, его руки по-свойски гладят и прижимают изящное тело девчонки к себе. Моё появление, такое ожидаемое и предсказуемое для него, кажется, лишь сильнее воспламеняет подонка, побуждая того интенсивнее сжимать Кшинскую в своих ненасытных лапах. Но и Арина не сопротивляется. Её глаза закрыты, голова запрокинута к небу. Она отзывчиво реагирует на каждое прикосновение, откровенно изгибаясь в руках Макеева.

 Останавливаюсь от них метрах в пяти-шести, нещадно слепя фарами и открыто намекая, что пора по домам. Но им не до меня! Замечаю, что Кшинская одета и немного успокаиваюсь: я не опоздал. А потом ловлю на себе довольный победный взгляд белобрысого урода, который, не щурясь, смотрит на лобовое стекло и нагло улыбается. Знаю, что тот не видит меня, но явно чувствует моё разливающееся по венам негодование.

 Вылетаю из салона и с силой хлопаю дверцей: давай, мелкая, посмотри на меня! Глупо делать вид, что ничего не происходит. Но Арина, не открывая глаз, лишь упирается лбом в плечо Макеева, то ли сожалея, что их прервали, то ли испытывая неловкость, ожидая увидеть на моём месте Родиона.

 Рожу Павлуши словно переклинило: он продолжает лыбиться и не отводит от меня торжествующего взгляда. Молодец! Доказал, что она выбрала его! А я еле сдерживаю дикое желание подойти и расквасить его довольную физиономию, но своё право указывать Кшинской, с кем зажиматься по углам, я потерял.

– Набегалась? – Мой голос разрывает тишину, но сдержаться не получается. Внутри всё клокочет от увиденного. Делаю несколько шагов вперёд, подходя почти вплотную. – Домой пора!

 От неожиданности Арина поднимает на меня взгляд, отрываясь от крепкого плеча Макеева, и смотрит широко раскрытыми глазами, полными слёз. И тут меня прошибает! Я это уже видел: её раскрасневшиеся щёки, распухшие от поцелуев губы и эти зелёные омуты, залитые слезами.

 «Лерой, посмотри на меня!»

 «За что ты со мной так?»

 «Я же люблю тебя»

 Тонкий, безжизненный голосок Арины эхом звучит в голове, заполняя пробелы в моей памяти.

 Я вспомнил всё, но продолжаю неотрывно смотреть на неё, растворяясь в изумрудной бездне грустных глаз и утопая в собственной боли и жгучей ненависти к самому себе. Эти воспоминания, словно содранная короста с огромной раны, заставляют душу кровоточить с новой силой.

  Мне тошно, я противен самому себе, неприятен, мерзок! Но не могу отвернуться. Испепеляющий взгляд Кшинской до безумия тяжёлый и ненавидящий, откровенно презрительный и брезгливый, а я понимаю, что этого мало, чертовски мало, чтобы искупить свою вину перед этой беззащитной, хрупкой, ранимой девочкой.

– Арина, в машину иди, – бормочу сдавленным голосом, вспоминая, зачем приехал. То, что произошло между нами, мы обсудим позже. Обязательно! Но не здесь. Не тогда, когда Арина всё ещё находится в объятиях Макеева.

 Мои слова остаются не услышанными. Кшинская лишь опускает взгляд, вновь прикасаясь лбом к чужому плечу. Наглые глаза Павлика продолжают просверливать во мне дыры, намекая, чтобы я валил.

 – Арина, я не шучу, – повторяю чуть громче. – Твой отец уже рвёт и мечет.

 – Амиров, это не твоя забота, – подаёт голос подонок. Он абсолютно спокоен и так увлечён превосходством надо мной, что совершенно не замечает слёз в глазах своей девушки. – Мы увлеклись, правда, малышка? Но ничего же страшного не произошло.

 Макеев заботливо поправляет выбившиеся из взъерошенной причёски Арины шелковистые пряди, убирая их ей за ухо, а я чувствую, что достиг предела: смотреть, как этот урод касается Кшинской, выше моих сил. Сам не замечаю, как напрягается тело, как остервенело сжимаются кулаки, а на лице прорисовывается звериный оскал.

 – Арина! – рычу в ответ. – Иди в машину!

– Эй, потише, Лерой, – с насмешкой в голосе отзывается Павлик. – Я сам могу отвезти мою девочку, твои услуги больше не нужны! Свободен!

 Он делает небольшой шаг в сторону, позволяя Арине спрыгнуть с капота, но не выпускает её из капкана своих рук и что-то шепчет ей на ухо.

 – Не наглей, Макеев, – цежу сквозь зубы. – Твоя выходка и так сегодня аукнется Арине. Не забывай, что она пока ещё папина дочка.

 – Ты всё ещё здесь? – сделав вид, что совершенно меня не слышал, небрежно бросает этот клоун и подталкивает девчонку в сторону салона своего внедорожника. – Я же сказал, что отвезу. В чём проблема, а?

– Арина, не делай глупостей. – Игнорируя слова Павла, иду следом. – Давай садись в машину к Родиону. Успеешь ещё насладиться своим парнем-переростком в другое время.

– Амиров! – выплёвывает смазливый придурок, бросая на меня презрительный взгляд. –Ты забываешься!

 – Арина! – зову, откровенно чихая на слова Макеева. – Прошу, пойдём со мной.

 – Ты тупой? – Открыв для девчонки дверцу внедорожника и убедившись, что та села, этот урод решительно оборачивается ко мне, а потом тихо, так, чтобы слышал только я, добавляет ехидным голосом: – Или ты забыл своё место? Так я напомню: ты – обыкновенная шавка, которая должна быть рядом, охраняя наш покой. И голос свой подавать будешь, когда команду получишь. Уясни...

 Договорить он не успевает: мой кулак смачно врезается в его смазливую рожу. От неожиданности Макеев картинно хватается за физиономию и сползает на землю в аккурат под порог своей тачки.

– Значит, так, Павлуша... – Приседаю и сжимаю в кулаке ворот его поло. – Пока девочка находится под моей охраной, она будет рядом со мной. Все вопросы к её отцу.

 – Ты больной, Лерой?! – Кшинская мигом выскакивает из салона, впервые отважившись заговорить. – Какого черта ты себе позволяешь?! Пашенька, ты как?

Она старательно отталкивает меня от своего ухажёра и скользит тонкими пальчиками по лицу Макеева, размазывая кровь, сочащуюся из разбитого носа. А этот урод и рад изображать из себя жертву, закатывая глаза и постанывая от боли. Точно, клоун!

– Мы, цепные псы, такие неуравновешенные и бьём без разбора, – пожимаю плечами, сожалея, что Макеев оказался трусливым слабаком, способным бить лишь словами.

– Амиров, ты психопат! – шипит Арина. – Придурок!

– За мной иди! – бросаю ей. Я сыт этим представлением по горло!

– Да пошёл ты, Амиров! – Не успеваю сделать и шага прочь, как недовольный голосок врезается в спину, напрочь лишая меня способности трезво мыслить.

– Только с тобой, мелкая! – Не обращая внимания на стоны Макеева, хватаю Арину на руки, как капризного ребёнка, и нагло тащу к автомобилю.

 Я не чувствую её отчаянных ударов, не слышу грубых слов, которыми Кшинская разбрасывается, как портовый грузчик. Меня не останавливают её попытки вывернуться из моих рук и даже нелепые угрозы Макеева, видимо, вспомнившего, что он мужик, а не тряпка. Поздно! Бросаю Арину на кожаное сиденье в просторном салоне и блокирую двери автомобиля, а затем завожу мотор и срываюсь в ночь: нам предстоит тяжёлый разговор.

 Мы едем по трассе уже минут десять. Слух раздирает от гнетущей тишины: Арина не произносит ни слова, только изредка бросает на меня сердитый взгляд. Я тоже молчу. Не хочу начинать разговор так – сидя к ней спиной. Поэтому всё внимание уделяю дороге, мечтая как можно скорее добраться до Лисицыно, чтобы там, метрах в ста от особняка Кшинских, спокойно поговорить с девчонкой.

– Ты же понимаешь, Амиров, что это твой последний день в нашем доме? Бить Пашу было верхом безумия! – внезапно заявляет мелкая то ли ехидно, то ли сожалея о предстоящей разлуке. Уверен, Петя попытается отказаться от моих услуг, чтобы не ранить уязвленные чувства Макеева.

– Плевать! – бормочу в ответ, невольно бросая взгляд в зеркало заднего вида и засматриваясь профилем Кшинской.

 Красивая! Чёрт, какая же она всё-таки красивая – когда улыбается, когда думает, когда злится! Почему я не замечал этого раньше? Неужели для того, чтобы прозреть, мне нужно было наворотить столько дел?

 А ещё этот её запах – цветочный с нотками жасмина, такой манящий и желанный! Пока нёс девчонку до машины, не мог надышаться им: так близко друг к другу нам больше быть не суждено. Крепче сжимаю руль, встречая новую порцию грызущего отчаяния, и устремляю взгляд на тёмное полотно дороги.

– Как ты нашёл нас? – доносится сзади. Чувствую, что Арина немного успокоилась – по крайней мере, перестала величать меня придурком, и на том спасибо.

– Не важно, – сухо отзываюсь в ответ. Говорить о Макееве, даже просто вспоминать о нём, не хочу. Не сейчас. И снова становится тихо. Арина смотрит в окно, о чём-то глубоко задумавшись, я продолжаю давить на газ и пытаюсь подобрать слова, чтобы объясниться с ней, но ничего не идёт на ум. Да и разве есть на свете такие слова, способные хоть что-то исправить?

 Впереди мост и съезд к коттеджному посёлку. Торможу, как и планировал, неподалёку от дома и смотрю на Кшинскую. Она настолько погружена в собственные переживания, что не сразу замечает, что мы остановились.

– Прости меня, – говорю, не сводя с неё глаз. Маленькая, хрупкая, в тусклом свете от уличного фонаря она напоминает фарфоровую куколку с огромными грустными глазами, которые ещё неделю назад светились счастьем.

 – Простить? – растерянно переспрашивает Арина, вырвавшись из забытья.

 – Да, – киваю, ловя на себе удивлённый взгляд. Она явно не ожидала ни моего «прости», ни вынужденной остановки – Я виноват перед тобой.

 – За что конкретно ты просишь прощения? За сломанный нос Макеева? За прерванное свидание? За хамское отношение ко мне? – шепчет в ответ, поначалу от смущения отворачиваясь к окну, но тут же возвращая взгляд в мою сторону. Вижу, что пытается казаться равнодушной, а сама теряется, начиная нервно тормошить краешек шорт. – А может, за то, что любишь другую? Так я не сержусь. С недавних пор мне всё равно!

– За ту ночь, – говорю уверенно, а у самого болезненно сводит все мышцы от одного только воспоминания об этом. – Я поступил подло и недостойно. Надеюсь, когда-нибудь ты сумеешь простить.

– Проехали, – улыбается мелкая и всё же отворачивается к окну. – Что было, то прошло. Для меня та ночь ничего не значит. Подумаешь, переспали!

 Она пытается казаться сильной, скрыть свою боль, но голос дрожит и срывается. Господи, сколько же страданий по моей вине пришлось испытать этой девочке!

– Я был пьян, – хочу объясниться, хоть как-то очистить свою душу перед ней.

– Такое себе оправдание твоему дерьмовому поступку! – шипит Кшинская, бросив нелепые попытки изображать равнодушие. Вижу в её глазах слезы. Снова. И готов задушить самого себя от осознания, что причиной её страданий  являюсь я.

 – Это не оправдание, Арина. Это лишь причина, по которой я прошу прощения сейчас, а не неделю назад, когда должен был.

 Замечаю, как она сжимает в тонкую линию искусанные губы и, отворачиваясь, пытается спрятать от меня поблескивающие на щеках дорожки слёз.

– Поверь, у меня были причины напиться в ту ночь. Алкоголь же стёр из памяти всё, что забывать было нельзя. – Чувствую, что мои объяснения звучат неестественно и не внушают доверия, но слова упорно вылетают из головы.

– Ты что, просто забыл? – прерывает меня Арина, стреляя холодным взглядом в мою сторону.

– Забыл. – Не вижу смысла отпираться. – Только сегодня вспомнил, когда застал тебя с ним. Мне, правда, жаль, что был груб с тобой, что вообще позволил себе лишнее, что не выгнал, не остановил, хотя должен был. Я не имел права забываться и поддаваться мимолетному влечению.

– Замолчи! – глотая слёзы, тихо просит Арина и дёргает ручку двери. – Открой, я здесь задыхаюсь!

 Но я не могу. Я должен всё объяснить. Я хочу, чтобы она знала и попыталась простить.

– Моему поступку нет оправдания и прощения. Я – скотина, которая бесцеремонно...

– Хватит, Лерой! – срывается на крик мелкая, не переставая дергать дверцу. – Выпусти меня!

– Я просто хочу уберечь тебя от новых ошибок. – Отключаю блокировку дверей и запускаю пятерню в свои волосы, в желании выдернуть их, ко всем чертям.

– Ты моя единственная ошибка! – орёт Кшинская, выскакивая из салона на свежий воздух.

 Вижу, что ей плохо. Чувствую, что своими словами только сильнее разбередил её рану. Но не знаю, как заглушить её боль. Ощущение собственной беспомощности сводит с ума. Всё, что могу – броситься следом, в два счёта нагнав беглянку, уверенно шагающую по направлению к дому.

 – Арина! – зову Кшинскую, не решаясь даже прикоснуться к ней, хотя руки так и чешутся схватить её в охапку и прижать к сердцу, забрав часть ее переживаний себе.– Постой! Просто выслушай. В тебе говорит обида, остановись!

– Нет, Лерой, обида во мне говорила неделю назад, – резко затормозив, отвечает Кшинская  и, утерев слезы тыльной стороной ладони, поворачивается ко мне. – Сейчас во мне не осталось ровным счётом ничего: ни любви, ни уважения, ни обиды – одно сплошное «всё равно». Всё живое во мне ты умудрился убить!

– Прости!

– Вот так незатейливо, Лерой, да? Прости, и всё? – Голос Арины предательски дрожит, а мне нестерпимо хочется ее обнять, заставить поверить, что я на ее стороне.

– Да, чёрт побери, прости!– пытаюсь до неё докричаться. – Я виноват перед тобой! Я не собирался с тобой спать! И тем более становиться твоим первым мужчиной.

 Арина вздрагивает и отводит взгляд. Её щеки тут же заливает краска, а дыхание сбивается. Неужели она думала, что я не в состоянии сложить элементарные вещи воедино?

– Хочешь правду?– Кшинская обжигает холодом своих глаз. – Я просто поспорила с Полинкой, что смогу соблазнить тебя. Вот и всё! Тема закрыта, Лерой! Я выиграла, и только.

 Она снова отворачивается и пытается убежать от меня.

– Не выдумывай, – ухмыляюсь фантазии Кшинской и вновь догоняю её, на сей раз всё же хватая ту за руку и вынуждая затормозить. – Да, стой же ты!

– Не смей меня трогать! – раздельно произносит Арина, яростно вырываясь. Только я не реагирую. Вместо этого ощущаю, как пальцы начинает покалывать от теплоты и нежности её кожи. – И вообще, не лезь в мою жизнь! Ты – чёртов болван, возомнивший себя центром вселенной!

– Пусть так! – бормочу под нос, привлекая девчонку ближе к своей груди. – Тише!

 – Ненавижу тебя! – Не прекращая вырываться, она бьёт свободной ладонью меня по руке, не жалея сил.

– Правильно делаешь! – соглашаюсь с ней, заключая в объятия: так легче и не так больно. Вдвоём всегда проще, чем поодиночке.

 – Чем она лучше меня, Лерой?! Чем?! – сквозь слёзы, исступленно спрашивает мелкая, перестав сопротивляться. Её влажная щека прислоняется к моей груди, заставляя сердце болезненно сжаться. Её руки с безнадёжным отчаянием сжимают мои. А я не знаю ответа на её вопрос.

 – Разве сердце спрашивает, кого любить? – прикасаюсь к её волосам, нежно, по-братски, пытаясь успокоить глупышку. Но Арина всё понимает неверно. Опять.

 – Поцелуй меня, – просит мелкая. – Ещё только раз. Я хочу запомнить.

 Подцепляю Арину за подбородок, встречаясь с ней взглядом. Мы с ней – два потерянных человека, однажды полюбившие не тех. Мы похожи в своих эмоциях и ошибках. Безжалостное, безответное, выворачивающее наизнанку чувство сумело разрушить нас обоих. Вот только я потерян в своей любви к Горской навсегда, а у Арины ещё шанс в этой жизни все исправить, а потому отказываю, несмотря на стойкое желание ощутить позабытый вкус ее губ.

 – Нет, – качаю головой. – Это неправильно!

– Ненавижу тебя! – отталкивает меня Кшинская и бежит к дому. На сей раз я не пытаюсь ее остановить, а просто иду следом: пусть лучше ненавидит меня, чем сгорает от своей любви дотла.