Глава 19. Лишний.

Лерой

 Пропускаю волосы Тима между пальцев: такие они мягкие и рассыпчатые. Он ровно дышит, прижавшись к моей груди своей пухлой щёчкой. Забавный. Сладкий. Укрываю его пледом, но не решаюсь переложить на кровать, вместо этого сажусь в кресло, продолжая держать малыша на руках. Пока мы поднимались, он, конечно, проснулся и собрался, было, вновь приступить к своим проделкам.  Только разве с дядей Лероем забалуешь? И вот теперь мне не хватает решимости его отпустить. Как ни крути, дети – это великое счастье. И, глядя на Тимоху, я лишний раз убеждаюсь, как сильно хочу своих.

 Откидываю голову назад и смотрю вверх, уверяя себя, что всё будет: и дети, и семья, и Арина. И дом этот, наконец, перестанет быть хмурым пристанищем для одинокого меня и наполнится звонким смехом и счастьем. А ещё представляю, как завтра с самого утра вырву мелкую из лап Макеева и заберу себе. Она моя! От этой мысли у меня становится тепло на сердце, а на лице расцветает улыбка. Влюбился! Я влюбился, как желторотый юнец! Самому смешно! Но, чёрт, как же здорово это осознавать!

 Понимаю, что пора возвращаться к Ксюше: чайник, наверно, давно вскипел, да и Тиму удобнее спать на кровати. А потому бережно перекладываю мальчонку и сажаю рядом с ним ушастого зайца. Но прежде чем вернуться вниз, набираю Горского, чтобы тот не терял дочь и внука.

 Пока Коля раздумывает, отвечать или нет, выхожу из спальни и направляюсь к небольшому окну в конце коридора, чтобы слегка приоткрыть его. Поток прохладного воздуха тут же врывается в дом. Несмотря на разгар лета, жаркими днями погода в этом году нас не балует. Вдыхаю полной грудью и успокаиваюсь: знаю, что разговор с Горским простым не будет.

 – Лерой, твою мать! – громогласно орёт тот, стоит мне сообщить, что Ксюша с Тимом у меня. – Какого дьявола вы оба творите?! Мало вам прошлых косяков и ошибок?

– Всё нормально, – отвечаю тихо, дабы не разбудить Тимошку. – Нам с Ксюшей давно стоило поговорить.

 Краем глаза замечаю свет фар вдалеке, но новый поток ругательств Николая, отвлекает от наблюдения. В конце концов, в нашем посёлке полно других домов, да и вечер пятницы располагает. Наверняка кто-то кружит по территории в поисках нужного дома.

– Для чего, Валера?! – продолжает убиваться отец Ксюши.– Я заколебался смотреть, как ты после таких разговоров соскребаешь себя, размазанного, с асфальта и пытаешься воскреснуть! Тебе самому не надоело?

– Я же говорю тебе: всё нормально. – На моём лице расплывается довольная улыбка. Осознавать, что Ксюша больше не волнует мою душу, как прежде, до одури приятно. Отталкиваюсь от подоконника и принимаюсь ходить по коридору туда-сюда в ожидании, когда Горский меня услышит и, быть может, поверит. – Я переболел. Всё.

– Ну-ну, свежо предание, как говорится! – усмехается Коля, а потом орёт с новой силой: – Домой её гони, живо!

– Коль, сбавь обороты! – В ушах уже режет от ора Горского. – Тимоха спит, ну куда они в ночь...

– Сбавить обороты?! – не унимается он. – Ты это Черниговскому рассказывать будешь, когда тот узнает! Я вашими разборками сыт по горло! Только думал, что вздохну с облегчением, а тут – нате вам! – ночуют они вместе!

 – Давай, с Тимуром твоя дочь сама как-нибудь разберётся, не маленькая! – осаждаю Горского. – Скажи лучше, есть ли что на Макеева интересное?

– Да ни хрена, Лерой! – шумно выдыхает Горский. Он всё ещё на эмоциях, но сейчас направляет их в нужное русло. – До тошноты чистый, гад! Такой весь белый и пушистый, что за одно это хочется ему морду разбить.

– Вот чёрт! Ладно, но рано или поздно он всё равно оступится…

 – Оступится, – соглашается Коля. – Надеюсь только, что без ущерба твоему Кшинскому. Кстати, о Пете!

– А с ним-то что?

– С ним ничего, а вот жена его совершает странные финансовые операции. Присмотри за ней, а то она лопуха этого на раз-два оберёт до нитки.

– Так, а смысл? Кшинский и так на грани банкротства. А сама Снежана беременна. Кусать руку, которая тебя кормит, глупо, не находишь?

– А ты замечал в этой жертве пластической хирургии признаки ума?

 – Ладно, понял, присмотрю. – Еле сдерживая смех, вновь опираюсь ладонями о подоконник и устремляю взгляд во двор. И снова замечаю вдали мерцание фар: вечер пятницы всё же располагает к частым поездкам.

 Прощаюсь с Горским и спешу вниз в полной уверенности, что Ксюха заждалась моего возвращения, но нахожу её задремавшей на нашем диване. Догадываюсь, что завтра она будет рвать и метать, что не разбудил и не продолжил обещанный разговор, и всё же приношу из комнаты одеяло и укрываю её. Поговорить мы ещё успеем.

 Выключаю свет и плетусь на кухню, где на столе меня ждут две чашки остывшего чая и бессонная ночь, которую я провожу, издали глядя на Горскую, но думая о другой. Впрочем, перед объятиями Морфея и я оказался бессилен, правда, узнаю об этом под утро, ощутив яркий кофейный аромат прямо перед носом.

– Стареем, Лерой! – с улыбкой замечает Горская, усаживаясь напротив. – Ярким, бессонным ночам предпочитаем тихую дрёму.

– Ага, – киваю, потирая глаза, а затем делаю глоток бодрящего напитка. – И как это Реми до сих пор не предложил тебе должность бариста в своей кондитерской, а? Кофе обалденный!

– Пей, болтун! – смеётся Ксюша, не отводя от меня взгляда. – Ты говорил, что у тебя утром дела. Боялась, что проспишь, вот и разбудила.

– Спасибо, – подмигиваю в ответ. – Мне действительно нельзя опаздывать.

 Завтрак на скорую руку, быстрые сборы, и ровно к восьми утра я паркуюсь возле дома Кшинских, благополучно вернув Горскому Ксению и Тима. Окрылённый и взбудораженный предстоящим разговором с Риной, я выпрыгиваю из салона, совершенно не замечая постороннего автомобиля рядом. Несусь к дому, не разбирая дороги, и, лишь открыв входную дверь, замираю на месте от ударяющего в нос резкого запаха цветов и чего-то еще, как ни странно, похожего на нашатырь. Осматриваюсь и поражаюсь безмерному количеству белых роз, которыми завален практически весь первый этаж дома Кшинских. Почему-то даже не сомневаюсь, что это заслуга Макеева, вот только знаю, что мелкая не любит розы, как и этого белобрысого придурка, а потому смело продвигаюсь вперёд. Мне не терпится поговорить с Ариной.

– Куда вы так спешите, Лерой? – доносится в спину ехидный голосок Снежаны, стоит мне миновать гостиную.

– Доброе утро! – развернувшись, улыбаюсь очередной преграде на пути к моей девочке. – Вы открываете цветочный магазин?

– О, правда, цветы прекрасны?! – Снежана подходит чуть ближе, брезгливо осматривая меня с головы до ног. – Повезло Арине с будущим мужем, не находите?

 И всё-таки Макеев…

 – Вы даже не представляете насколько! – ухмыляюсь в ответ, воображая, как перекосится лицо блондинки, когда та узнает о наших с Ариной отношениях.

– Отчего же? – пожимает плечами жена Кшинского и, взяв в руки несколько роз, подносит цветы к носу, жадно втягивая в себя их аромат. – На сегодня вы свободны, Лерой, как, впрочем, и на ближайшие несколько дней.

– О чём вы говорите? – улыбка моментально спадает с моего лица: не может быть, чтобы я опоздал. – Арина уже уехала?

– Нет, – раздаётся сухой и безжизненный голос Кшинского. Он спускается со второго этажа, пропуская перед собой какого-то мужичка лет шестидесяти с увесистым саквояжем в руках. – Поездка, так внезапно вчера начавшаяся, вчера же и закончилась. Но Снежана права, Лерой: ты можешь быть свободен. В ближайшие дни Арина будет под присмотром Олега Витальевича.

– Олега Витальевича? – переспрашиваю недоумённо. Это имя мне совершенно ни о чём не говорит, но цветы, угрюмые лица и незнакомый мужик, спускающийся вместе с Петром, подсознательно настраивают на худшее. – Что происходит?

– Лерой, познакомься: наш семейный врач, Олег Витальевич, – игнорируя мой вопрос, произносит Кшинский, в то время как мужичок поспешно протягивает мне руку для приветствия. – Теперь только от него зависит, как скоро Арина сможет порадовать нас своим присутствием.

– Что стряслось? – пожимаю руку доктору, а сам вглядываюсь пристально в его лицо, пытаясь предугадать ответ.

– Молодость, глупость и первая любовь, судя по всему, – бормочет мужичок, а я ни черта не понимаю.

– И какое отношение ко всему этому имеет медицина?

– Лерой, – вступается Кшинский. – Позже. Мы поговорим с тобой позже. Олег Витальевич, пойдёмте, я провожу вас.

 Не обращая более на меня никакого внимания, Пётр уводит из дома доктора, пока тот монотонно повторяет свои наставления о покое, отдыхе и только позитивных эмоциях для Рины. А меня начинает бить мелкая дрожь: моей девочке плохо!

– Вам тоже пора, не находите? – пищит Снежана, о присутствии которой я и вовсе позабыл.

– Что с ней? – едва сдерживаю раздражение, поднимающееся изнутри только от одного голоса этой женщины.

– Глупая! – отмахивается супруга Кшинского. – Поссорилась с Павлом, и давай тут всё крушить! Нервы у девочки явно расшатаны.

– Врач зачем приходил?–  Отношения Арины с Макеевым сейчас волнуют меня в самую последнюю очередь.

– Дурёха, она так переживала, что Павел её бросит! – Пробегая кончиками пальцев по белоснежным бутонам, эта размалёванная кукла упорно игнорирует мои вопросы.

– Снежана! – рявкаю, но тут же себя осаждаю: мне нужна информация, а не пинок вон из дома Кшинских. – Ради Бога, скажите, что с ней случилось?!

– Нет, вы только посмотрите на это чудо! – Она восторженно обводит руками пространство, усыпанное цветами.– Вот это любовь! Вот это эмоции!

– С Ариной что?! – всё же не выдерживаю и хватаю эту чокнутую за рукав шелковистой блузы.

 Снежана моментально замолкает, бросая в мою сторону злобный взгляд, насквозь пропитанный презрением и отвращением. Что ж, хотя бы в чём-то наши вкусы с ней совпадают: мы оба на дух не перевариваем друг друга. Но если я не выношу эту женщину за её глупость, тщеславие и пустоту с самой первой минуты нашего с ней знакомства, то откуда у неё столько неприязни ко мне, не понимаю. Помнится, ещё совсем недавно она лебезила передо мной и даже пыталась флиртовать.

– Ну, знаете, Лерой, это уже слишком! – Снежана пытается выдернуть руку, и я покорно её отпускаю, понимая, что переборщил. – Будьте так любезны обождать Петра Константиновича во дворе.

 Уйти, не разобравшись, не могу, но и лезть на рожон глупо. А потому поднимаю руки раскрытыми ладонями в сторону Кшинской-старшей, показывая, что более не опасен, и неспешно иду к выходу в надежде встретить Петра.

– Сумасшедшая ночь! – бурчит тот, возвращаясь со стороны парковки. – Как же я устал!

 И правда, лицо Кшинского выглядит помятым и осунувшимся. Он явно не спал и эту ночь провёл на нервах. А мне не даёт покоя вопрос, почему.

 Поравнявшись со мной, Кшинский хлопает меня по плечу и предлагает пройтись. Молча киваю и следую за ним.

– Сначала Снежана, – медленно вышагивая вдоль узкой дорожки, огороженной давно не стриженными кустами самшита, начинает Петя, а я впитываю каждое его слово, страшась услышать главное.– Такой острый приступ головной боли у неё был впервые: он совершенно внезапно начался, но так же резко и прекратился, не успели мы доехать до больницы. Я думал, что сойду с ума! Ты бы только слышал, как она, бедняжка, стонала! И всё же жена у меня стойкий оловянный солдатик: ни в какую не согласилась остаться в госпитале на ночь-две.

 Судьба Снежаны мне абсолютно безразлична. Сгораю от желания схватить хозяина дома за грудки, как и его благоверную, чтобы заставить говорить по делу.

 – Петь, с Ариной что? – шумно выдыхаю, прерывая монолог Кшинского.

– Так об этом и пытаюсь рассказать, Лерой! – устало бурчит отец мелкой. – Мы вернулись домой под утро, а тут Рина вся в слезах сидит на лестнице. И молчит! Вокруг – перебитая посуда, раскиданные вещи, всё вверх дном, а она скрючилась посреди всего этого бедлама с пустым потерянным взглядом и не говорит ни слова... Не реагирует ни на что! Господи, Лерой, это так страшно – видеть сначала жену едва живой, а потом дочь!.. В тот момент я даже усомнился в честности намерений Макеева и, грешным делом, подумал, что это он девочку мою обидел. Готов был задушить его своими руками!

– Макеев здесь при чём? Они же только сегодня должны были уехать. – Внутри всё сжимается в тугой узел от полнейшего непонимания и одной только мысли, что этот урод мог сделать с Ариной.

– Ну как же? – недоумевает Петя, но вмиг собирается и добавляет: – Ай, точно! Я же не сообщил тебе, что они раньше за город уехали. Мой косяк! Но, сам понимаешь, не до того было! Им уж слишком не терпелось побыстрее увидеться. А я что? Всё понимаю! Дело молодое, потому и отпустил. Но, знаешь, никак не ожидал этой же ночью увидеть дочь дома, да ещё и в таком состоянии!

 – Что этот урод с ней сделал?! – рычу не своим голосом, готовый свернуть шею смазливому подонку.

 – Спокойнее, Амиров! Спокойнее! – Кшинский замирает на месте, а затем бросает на меня подозрительный взгляд. Да, я выдал себя с потрохами: мне не всё равно!

– Павел ни в чём не виноват. Ребята просто поссорились, недопоняли друг друга, приревновали! С кем ни бывает, и Рина на эмоциях вернулась домой.

–Тогда зачем Арине врач?

Чёртов театр абсурда! Столько лишних слов и ни одного по существу!

 – Лерой, я же мужик! Ну что я понимаю во всех этих бабских переживаниях? – пожимает плечами Петя и вновь начинает движение. – Мы к Арине и так, и эдак, а она смотрит в одну точку и молчит. Тогда Снеженька согласилась сама поговорить с девочкой. Представляешь, целая ночь без сна, сама только из больницы, беременная, а дочь мою в трудную минуту не бросила: сидела с ней до утра, разговаривала. Даже предложила ей своё успокоительное – мягкое, на травках... А у Арины оказалась непереносимость, представляешь? Всего одна таблетка, а я чуть не лишился пока ещё единственной дочери... Хорошо, Олег Витальевич быстро приехал...

– Что ещё за таблетки, Петя? – Я начинаю сомневаться в умственных способностях Кшинского: ослеплённый любовью к Снежане, он не замечает элементарных вещей.

– Лерой, говорю же, на травках: валерьянка, пустырник там, может, ещё что-то... Снеженьке его и в положении доктор позволяет пить. А у Рины тут же дыхание сбилось, голова кругом пошла. Снежана так перепугалась, бедная моя! Хорошо, нашатырь в доме был. Арину быстро в чувства привели да врача вызвали...

Мысли в голове играют в чехарду – всё перемешалось: Макеев со своей ревностью и внеплановым отъездом, визит врача, Снежана с таблетками и желанием поиграть в добрую мамочку для мелкой. Как ни крути, всё это очень и очень странно. Но сейчас важнее другое.

– Как Арина себя чувствует?

– Уже лучше. Она отдыхает; надеюсь, послушает врача и решит поспать.

– Я могу к ней подняться? – Увы, без разрешения Кшинского ворваться в комнату его дочери я не имею права.

 – Зачем?– удивлённо переспрашивает Петя, хотя и прекрасно видит моё взволнованное состояние.

– Нам с ней нужно поговорить.

 Не собираюсь вдаваться в подробности и объяснять Кшинскому всего, но увидеть Арину просто обязан. Уверен, что Макеев её обидел, а мачеха выгораживает этого ублюдка, лишь бы только сбагрить девчонку подальше да подороже! Знаю, что ни по каким душам мелкая не говорила со Снежаной, и догадываюсь, что под видом пустырника эта стерва подсунула девчонке что-то другое. Да и просто мне до безумия хочется быть рядом с Риной.

– Нет, Лерой! – безапелляционно отрезает Кшинский. – Не сейчас. Пусть отдыхает. Я передам, что ты переживаешь за неё. Пару дней полежит, наберётся сил, а там и наговоритесь вдоволь.

 Да, он трижды прав! И будь я на его месте, то, наверно, ответил бы так же. Как отца я его понимаю, но как влюблённый дурак – согласиться не могу.

– Ладно, твоё право! – Ломиться в открытую смысла никакого не вижу, а потому решаюсь подыграть Пете. – Но на таблетки я хотел бы взглянуть. Странно, чтобы такая реакция была на обычный пустырник.

– Конечно-конечно! Пойдём в дом, – соглашается отец Рины. – Доктор уже смотрел. Там, и правда, ничего страшного. Просто непереносимость…

 Кшинский слегка ускоряет шаги, и в считанные минуты мы вновь оказываемся в усыпанной розами гостиной, а я снова сталкиваюсь с недобрым взглядом Снежаны. За годы службы на Горского мой нюх на всякого рода ложь стал острым и безупречным, а потому с лёгкостью могу сказать, что эта силиконовая кукла чего-то недоговаривает, скрывает и сейчас до одури боится, что её ложь смогут раскрыть. Она нервно теребит в руках стебель несчастной, уже слегка поникшей розы, то и дело тыкая бутоном себе в нос. Пустые стеклянные глаза суетливо перепрыгивают с меня на Петю, а потом обратно. А её грудь слишком часто вздымается от жадных, прерывистых вдохов. Снежана знает правду в отличие от Кшинского. Осталось и мне до неё докопаться.

– Когда Макеев успел превратить ваш дом в филиал цветочного магазина? – возвращаю взгляд к главе семейства.

– Ох уж этот Павел! С шести утра цветы везут и везут! – ухмыляется тот, а затем обращается к ненаглядной жёнушке:– Снеженька, а где успокоительное, что Рине давали?

 Стервелла, как любит называть мачеху Арина, закатывает глазки, всем своим видом показывая, как сильно я её утомил, но всё же просьбу Кшинского не игнорирует и отправляется на поиски таблеток, оставляя нас с Петей наедине.

– Надо бы Макееву позвонить, сказать, чтобы угомонился с цветами, – недовольно бурчит Кшинский, когда понимает, что даже его любимый диван усыпан розами. – Она и так простит его – вон, как переживает!

– Давай я позвоню, – необдуманно предлагаю, хотя знаю, что после драки Кшинский меня к Макееву и на пушечный выстрел не допустит, а потому тут же добавляю: – Мне извиниться перед ним как раз не помешает, да и пара вопросов к нему есть...

– Амиров, послушай... – Тон Кшинского моментально становится деловым и серьёзным. Вмиг из подкаблучника он превращается в холодного и расчётливого бизнесмена, а потом бросает мне прямо в лицо: – Не лезь! Я тебе за всё благодарен, но в отношения Павла и Арины не суйся, договорились? Она девочка умная, сама решит. А ты мне дочь с верного пути не сбивай. Хорошо?

– Верного? – Не могу сдержать ехидного смешка: подложить дочь под бизнес-конкурента – действительно самый «верный» путь для молодой девчонки. Меня подмывает высказать Кшинскому всё это в лицо, но я не могу, не имею права. Мне нужны факты, чтобы переубедить Петра, а без них все мои слова – пустой звук. Потому вслух отвечаю другое:

– Конечно, умная. Пусть сама решает!

 А позже, забрав таблетки, иду к ребятам, дежурящим сегодня на территории, с проверкой: мне нужен предлог, чтобы не уезжать, по крайней мере, до тех пор, пока не поговорю с Ариной.

– Ну да, джип Макеева вчера около восьми вечера приезжал, верно всё! – перематывая записи с видеокамер, отчитывается Серёга, смена которого только что закончилась.

– А почему мне не доложили? – выдыхаю, поражаясь безалаберности мужиков.

 – Ну, так тачка числится в списке разрешённых, – разводит руками Серый.

– А Макеев? – Чёрт, недаром говорят: «хочешь, чтобы было хорошо, – делай сам»!– Устал повторять, что о каждом его визите в дом Кшинских вы сообщаете мне незамедлительно!

– Согласен, виноват, – понуро отвечает охранник. Только мне от его «виноват» ни горячо, ни холодно.

– Во сколько он обратно Арину привёз?

– Так не Макеев привёз, – вступается Славик – ещё один из моих людей, дежурящих сегодня. – Она сама на такси вернулась ближе к полуночи.

 Я всё пытаюсь нарисовать в голове картину вчерашних событий, складывая её из обрывков информации. Конечно, намного проще было бы поговорить с мелкой, но прорваться к ней, минуя Кшинского со Снежаной, не так просто.

– Валер, держи! – Сеня, чья смена, как и моя, началась с утра, протягивает здоровенную кружку с горячим чаем. – Вон, в том пакете, сушки. Чем богаты...

 Битый час сижу с мужиками на посту, пытаясь придумать, как попасть к Рине, но пока глухо. Пересмотрел записи с камер, пролистал все отчёты ребят и еле вливаю в себя вторую порцию дешёвого чая, но идей в голове не прибавляется. Зато постоянно вертится мысль, что я упускаю из вида что-то важное. Все свои усилия я бросил на Макеева, но что, если...

– Валер, ты мужик умный! – гогочет шкафообразный Славик, который в перерывах между обходами пытается разгадать кроссворд из газеты, и своим басом, как назло, сбивает с нужной мысли.– Кто Козодоева играл в «Бриллиантовой руке», не помнишь?

 – Миронов, – отвечаю сухо, на автомате.

 – Ми-ро-нов, – горланит амбал и вписывает фамилию актёра. – Точно! Вот я дурак!

 И в это мгновение я понимаю, что не он один. Я и сам полнейший идиот, раз совершенно позабыл о Миронове, который много лет работал на Соболева – отчима Ксюши. Именно у Соболева Макеев выкупил бизнес, когда тому пришлось срочно покинуть город. Киваю мужикам и пулей вылетаю на улицу, чтобы позвонить Гене.

– Лерой! Сколько лет, сколько зим! – басит в трубку тот. Последние месяцы он возглавляет службу безопасности Горского, но, несмотря на это, виделись мы, и правда, давно.

 Посвятив несколько минут праздной болтовне о жизни, перехожу к своему вопросу:

– Ген, Коля спрашивал тебя про Макеева?

– Было дело, да только ничего там криминального. Я вообще не понимаю: что вы с Горским к мужику пристали? Нормальный он. Ну, пару раз по налогам чудил, так там мелочи. Не к чему придраться, Лерой, серьёзно!

– Не верю я ему, понимаешь? –  Не знаю, как объяснить это чувство, но отчётливо вижу, что Павлик ведёт свою игру, в которой нет места любви к Арине.

– Знаешь, Валер, – озабоченно добавляет Миронов, – ты прости меня, старого, что лезу не в своё дело, да только Кшинский твой и без Макеева себя до беды доведёт.

– О чём ты?

– Не телефонный это разговор, Амиров. Давай на днях пересечемся да потолкуем? Идёт?

– Идёт.

 Я никогда не смотрел на это дело под иным углом. Всегда считал, что угроза исходит исключительно от Макеева: слишком он идеальный, вылизанный и подозрительно влюблённый в мелкую. Но сегодня уже второй раз невольно наталкиваюсь на мысль, что, возможно, не там рою. Договорившись с Мироновым о встрече, собираюсь вернуться к мужикам, но замечаю краем глаза, как из дома выходит Снежана под ручку с Петей... Уезжают!

– Сеня, – ловлю телохранителя жены Кшинского. – Куда они?

– А догадайся? – ухмыляется один из лучших моих бойцов, но вскоре понимает, что шутить я не настроен. – По магазинам, куда же ещё! Этой выдре фиолетово, что её мужик ночь без сна провёл, а падчерица загибается в своей комнате.

 Арсений что-то ещё причитает, сетуя, как надоело ему впустую следить за супругой Кшинского, которая, кроме как по бутикам и спа, больше никуда и не выходит, но я его практически не слышу. Их отъезд – мой шанс увидеть Арину, и я его не упущу.

 Дожидаюсь, когда автомобиль Петра выедет за пределы территории, и несусь к дому. В считанные секунды преодолеваю лестницу на второй этаж и, минуя длинный коридор, замираю возле комнаты Рины. Как сопливый подросток, стою напротив двери, не решаясь войти. Мне так много нужно сказать мелкой, всё объяснить, найти слова, чтобы она услышала! Доверилась мне! Простила!

 Меня как никогда переполняют чувства, которые, перехлёстываясь с пережитым утром волнением, того и гляди разорвут меня в клочья. Лёгкий стук в дверь, и новая порция неуверенности вперемешку со жгучим желанием поскорее ворваться в комнату Арины накрывает с головой. Но в ответ – ничего: ни шороха, ни звука.

 Не мешкая, открываю дверь и вижу её. Маленькая, хрупкая, невесомая, она лежит посреди огромной кровати и прижимает к груди потрёпанную мягкую игрушку. Закрытые глаза и ровное дыхание безошибочно указывают, что мелкая спит, подтянув колени к груди.

 Подхожу к ней медленно, бесшумно, изо всех сил стараясь не потревожить её сон. Знаю, как он ей сейчас необходим, и ни в коем разе не хочу её лишать отдыха. Шаг-другой, и я сажусь на корточки возле изголовья кровати, не отрывая взгляда от Арины. Сгораю от желания прикоснуться к ней, поделиться своим теплом, но вместо этого лишь тихонько поправляю одеяло, сбившееся в ногах моей девочки.

Сколько я так сижу, не знаю. Смотрю на Рину, на точёные черты лица и нежные изгибы, а ещё решаюсь накрыть её ладонь, такую тонкую и маленькую, своей увесистой и немного грубой, и в этот момент слишком отчётливо понимаю, что никогда больше не смогу отпустить Рину от себя!

 Тону в своих мыслях и мечтах и не замечаю, как начинаю слегка перебирать её пальчики в своей руке: желание быть ближе, пропитаться ею насквозь перевешивает здравый смысл и оттого будит мелкую. Та открывает глаза и растерянно смотрит на меня. Арина не пугается, не выдёргивает руки́ из моего плена, а лишь смотрит на меня немного печально, чуть отстранённо и холодно.

– Привет, как ты? – бормочу, списывая реакцию Кшинской на слабость и плохое самочувствие, а затем протягиваю ладонь, чтобы коснуться её щёки и большим пальцем подцепить одинокую слезинку, упорно прокладывающую себе извилистую дорожку вниз.

 – Не плачь, – шепчу, несмело улыбаясь. Моя глупая девочка, сбежавшая от меня и чуть не погибшая от безалаберности взрослых. – Всё хорошо! Теперь всё будет хорошо.

 Жду, что Арина хоть как-то отреагирует: может, улыбнётся в ответ или что-то ответит. Но она продолжает молчать, не сводя с меня пустого и отрешённого взгляда.

– Тебе больно? – Волнуюсь, что последствия отравления всё ещё могут причинять девчонке дискомфорт, но та лишь качает головой и продолжает молчать.

 – Что-нибудь нужно? Воды, лекарство? – Оглядываюсь по сторонам, в попытках отыскать то, что сможет помочь облегчить её состояние, но Арина снова едва мотает головой, не отводя от меня глаз. Мне не нравится то, как она смотрит на меня. Более того, этот взор, наполненный разочарованием и беспомощными слезами, меня пугает.

– На тебе лица нет, мелкая! – хриплю в отчаянии. – Что этот урод с тобой сделал? Скажи…

 – Уходи, – бормочет она в ответ одними губами так, что я с трудом различаю смысл сказанного.

– Никуда я не уйду! – Упорно собираю с её щёк солёную влагу одной рукой, второй же сильнее переплетаю наши пальцы. – Рина, ты себя видела? Господи, девочка моя, что произошло?!

– Уходи, – повторяет она чуть громче, не понимая, что больше я не отойду от неё ни на шаг.

– Макеев что-то сделал тебе? Обидел? – Я не верю, что простая ссора способна так изувечить человека. Нет, для того, чтобы Арина сдалась, отчаялась, должно было произойти что-то действительно нехорошее. И дело тут совсем не в таблетке...

– Нет, – хриплым, сорванным голосом отвечает Рина, а у меня щемит в груди от понимания, сколько боли скрывается за этим её «нет».

– Не верю. Арин, ты...

– Уходи! – срывается она на крик, выдернув свою ладонь из моей и не дав мне закончить фразу.– Это я обидела Пашу! Я! И сейчас сожалею! Мне плохо без него! Тоскливо! А тут ты... Опять ты!

– Ещё скажи, что любишь Макеева! – иронизирую, не веря ни единому слову Арины.

 – Люблю, – говорит мелкая, не дрогнув. И почему-то сейчас я ей верю. Но согласиться с этим не могу.

– А как же я? – Глупый вопрос срывается с губ. Арина врёт! Иначе и быть не может! Она так долго и упорно доказывала мне свою любовь, что сейчас её попытки убедить меня в обратном кажутся жалкими и ничтожными. И всё же, ей удаётся.

– Ты лишний, Лерой. Я только вчера поняла. Ты мне не нужен! Ты – просто ошибка!

 Теперь моя очередь безучастно мотать головой: она несерьезно, шутит, мстит! Я не верю!

– Уходи, Лерой! – в сотый раз повторяет Кшинская. – Я, правда, люблю Пашу…