Глава 20. Предел

Арина

 Взгляд Амирова непонимающий и настороженный, словно слова мои причиняют ему боль вместо должного облегчения. Разве не это он жаждал услышать от меня?

– Ты врёшь, мелкая! – мотая головой из стороны в сторону, недоверчиво шепчет он.

 А мне так хочется его остановить, вцепившись руками в непослушные пряди густых волос цвета дёгтя, своим лбом прикоснуться к его лбу, чтобы вдохнуть новую порцию ставшего родным запаха кедра и лайма, а на выдохе прошептать его имя и сказать, что кроме него в этой жизни мне больше никто не нужен. Только он. Один. Навсегда. Но перед глазами счастливый образ Горской и её слова об их сыне. Эта картинка не стирается слезами, не разбивается вместе с горой посуды, не лопается от диких воплей и даже не уходит во снах. Она въелась под мою кожу и сейчас разъедает сознание: Амиров любит не меня! Счастливой делает другую! Оказывается, он умеет. Просто не со мной.

 – Лерой, уходи, – повторяю в тысячный раз.

 Видеть его сейчас так близко невыносимо, но он не понимает, не помогает, не избавляет от этой боли. Напротив, касается кончиками пальцев моего лица, мучительно напоминая, какими сладостными могут быть его руки, заглядывает в глаза, улавливая отражение моего обмана, и продолжает бередить мою и без того измученную душу. Его близость дурманит, его медовый встревоженный взгляд слегка раскосых глаз уговаривает послать всё к чёрту и отдаться моменту, но я знаю наперёд, что это лишь иллюзия. Сделай я шаг навстречу, и он снова оттолкнёт меня прямиком в бездну, чтобы спокойно вернуться к своей Ксюше. А я больше не поднимусь. Не смогу.

 – Обманываешь саму себя, – удерживая мое лицо ладонями, бормочет Амиров, а я пытаюсь сохранить в памяти тепло его рук – такое родное, желанное, неповторимое. Ненавижу себя за эту чёртову любовь на грани сумасшествия, ненавижу Лероя за то, что тот не в силах полюбить меня так же, ненавижу Горскую за то, что руки Амирова ласкают её, а меня лишь с жалостью пытаются успокоить.

– Ты ошибаешься. – Не знаю, где беру силы, чтобы улыбнуться – дерзко, равнодушно! Я хочу уйти от этой больной зависимости под названием «Лерой» с гордо поднятым носом. Мне осточертела его жалость! Я устала любить впустую, а потому снова вру – ему, себе, всем.– Я предельно честна! Хочешь помочь? Уйди! А ещё лучше, найди способ сбежать из этой клетки и помириться с Макеевым!

– Ты шутишь, верно? –Лерой проводит большим пальцем по моим губам, словно умоляя замолчать. И у него получается: я смолкаю, прикрывая глаза от немыслимого удовольствия. Эта невыносимая пытка заставляет забыть обо всём, но только не о Горской…

 – Нет, – резко отползаю назад, лишая себя тепла рук Амирова. – Не трогай меня, Лерой! Мне неприятно!

 – Неприятно? – переспрашивает он, делая шаг назад и безвольно опуская руки.

– Да, Лерой! – отвечаю уверенно. – Как мужчина ты мне неприятен! Теперь, когда я, наконец, узнала, каково это – быть в одной постели с любимым, твои прикосновения меня раздражают. Что тут непонятного?

– В одной постели? С любимым? – сглатывает Амиров, сжимая кулаки. Вижу, как напрягается его лицо, а в глазах играют черти. Да, вот так! Пусть знает, что не один он изумительно провёл эту ночь! – И как? Понравилось?

– Понравилось, Лерой! Ты даже представить себе не можешь, насколько! Недаром говорят, что всё познаётся в сравнении! Поверь, здесь ты проиграл!

– Так хорошо было с Макеевым, что ты вернулась домой одна, в слезах и истерике? – Господи, да почему же это так его волнует?! Отчего этот бесчувственный чурбан не может просто уйти к своей Ксюшеньке и оставить меня и дальше загибаться от боли?!

– Ты – моя ошибка, Лерой!– пытаюсь подобрать слова, чтобы Амиров понял: я и без его просьб и убеждений могу отойти в сторону. Не хочу больше слушать его оправданий, что он любит другую. Не могу, не имею права разрушать жизнь его сына. – Та ночь была ошибкой – огромной, непоправимой, глупой! Я сожалею. Если бы ты только знал, как сильно я сожалению, что первым в моей жизни оказался ты, а не Паша! Да, вчера я сорвалась, но к тебе это не имеет никакого отношения! Признавать свои ошибки всегда больно, но делать это необходимо! Ночью я просто поняла, какой непроходимой идиоткой была, думая, что люблю тебя. Не люблю, Лерой! Теперь знаю наверняка! Так что выдыхай – больше я тебя беспокоить не буду!

– Я те-бе не ве-рю, – громогласно по слогам чеканит Амиров, возвышаясь надо мной грозным зверем. – Не верю!

 – Это уже не мои проблемы! – огрызаюсь в ответ и пальцем указываю на дверь. – Уходи!

 Амиров молчит, но не двигается с места, продолжая сверлить меня тяжёлым взглядом.

 – Ты достойна лучшего, чем Макеев, – произносит Лерой спустя время, замечая, как дрожит моя рука, упорно указывающая ему на выход, а затем решительно вылетает из комнаты, громко хлопая дверью, до содрогания стен и замирания сердца.

– Ты прав, – говорю в пустоту, задыхаясь от бесконечных слёз. – Я достойна лучшего: любящего мужчины, своих детей и отношений без призраков из прошлого. Увы, Лерой, это всё не про нас.

 Сворачиваюсь клубочком, утопая в безудержных рыданиях и жалости к самой себе, никому не нужная, всеми брошенная и позабытая, а затем вновь проваливаюсь в сон –липкий, беспросветный, долгий, наполненный вспышками воспоминаний,  отчаянно вырывающихся  из памяти: улыбка Горской, жестокость Макеева, равнодушие Лероя, лицемерие Снежаны и упрёки отца, с самого утра сыпавшиеся на меня как из рога изобилия.

 Выбраться из пучины сновидений удаётся лишь под вечер. На часах начало седьмого, а в животе нещадно сосёт и урчит: ела я в последний раз вчера утром. Плетусь в ванную и пытаюсь привести себя в божеский вид, чтобы спуститься к ужину, но как ни стараюсь скрыть болезненную красноту глаз и огромные впалые тени под ними, ничего не получается. Я выгляжу ужасно, но это меня совершенно не заботит. В конце концов, я устала казаться вечно счастливой и фальшиво улыбаться. Теперь понимаю: это путь в никуда.

Не успеваю выйти за пределы своей комнаты, как в нос ударяет тошнотворный цветочный запах. Он заполняет собой всё вокруг, просачиваясь в каждый укромный уголок. Сладкий, даже приторный, так сильно напоминающий о Снежане.

Розы...

 Её любимые цветы, которые с появлением этой женщины в нашем доме я не переношу на дух. Прикрывая нос рукавом толстовки, наспех накинутой поверх спортивного топа, спускаюсь в гостиную и замираю от увиденного: всё вокруг засыпано белыми розами. Их сотни, если не тысячи, – кто-то явно решил меня добить.

– Арина, что за вид?! – восклицает Снежана, которую я не сразу заметила среди этого цветочного безумия. – Если тебе всё ещё плохо, то сиди у себя. Или решила нам всем испортить аппетит перед ужином?

– Вид как вид, – бормочу в ответ и иду в сторону кухни, откуда доносится приятный запах жаркого. Я так голодна, что готова слона проглотить.

– Грубиянка! – шипит мне в спину гадюка, но я уже привыкла не обращать на неё внимания. Это только на папу действуют её чары, но не на меня.

– Милая, что с тобой? – участливо вмешивается отец, заставляя меня обернуться и на миг поверить, что я всё ещё важна для него. Но тут же выдыхаю: его волнует только Снежана, и этот вопрос он адресовал не мне.

 Не желая и дальше слушать, как некогда суровый и серьёзный мужик, каким был еще года три назад Пётр Кшинский, на моих глазах превращается в мямлю, спешу на кухню и достаю из холодильника йогурт. Как бы сильно я ни была голодна, сидеть за одним столом с этой ведьмой я просто не смогу.

– Поем у себя, – бросаю голубкам, пробегая мимо в сторону лестницы.

 – Неблагодарная! – бурчит отец. – Снежана столько для тебя делает, а ты ей постоянно хамишь!

 Останавливаюсь между второй и третьей ступенькой и смотрю на отца – точнее, на человека, который им когда-то был.

– Тебе совсем на меня наплевать? – Мне противно наблюдать, как он беспрестанно держит свою Снеженьку за руку, крутится вокруг неё, исполняя все прихоти, и постоянно встаёт на ее сторону. Какой смысл с ним спорить? Он всегда выбирает не меня. И если поначалу меня это бесило, то сейчас мне всё равно! В моём сердце не осталось ни грамма любви ни к кому…

 – Господи, Арина! Ты опять? «Меня», «мне», «я», «я»! Ты же постоянно только о себе и думаешь! Рано или поздно каждому из нас надоест сюсюкать возле тебя, и даже мы отвернёмся. Не боишься?

– Па, да куда хуже-то? Это и так предел, – ухмыляюсь и бегу к себе. Подальше от ехидного взгляда Снежаны, пропитанного ядом, и бесконечных замечаний отца, который, в принципе, забыл, как им быть.

 Все выходные сижу в своей комнате, лишь изредка спускаюсь, чтобы украдкой стащить яблоко или наспех сделать бутерброд, да и то стараюсь выбирать время, когда в доме никого нет.

 Мобильный упорно молчит. Куску пластика абсолютно всё равно, что я смотрю на экран каждую секунду в надежде, что тот оживёт. Чего я жду, не знаю. Просто верю в чудеса. Хочу, чтобы Амиров забыл всё, что я ему сказала, чтобы вернулся, чтобы остался мне другом. Хотя бы другом... Но на экране не одного пропущенного...

 Впрочем, Макеев тоже не спешит звонить, и в отличие от отца и Стервеллы я несказанно этому рада, хоть те и обвиняют меня в невежестве.

 «Ты только посмотри, как он тебя любит!» – жадно окидывая взглядом бесконечные букеты, то и дело повторяла мачеха, стоило мне попасться в поле ее зрения.

 «С Макеевым помирилась?» – вместо банального «привет» или «как ты себя чувствуешь?» при каждой встрече спрашивал все эти дни отец.

 Они оба наивно полагают, что в нашей размолвке с Павлом виновата я. Хотя неудивительно. Странно, если бы они считали иначе. Но как бы старательно ни пытались меня заставить вывесить белый флаг, чувствую, что простить Пашу пока не готова.

 Сегодня впервые выхожу к завтраку – пора возвращаться к жизни. За столом всё как обычно: отец штудирует политическую колонку в газете и попивает свежезаваренный кофе, Снежана деликатно тычет вилкой в воздушный омлет. Моё появление не вызывает ни удивления, ни огорчения или одобрения – меня просто не замечают. Сосредотачиваю внимание на чашке с кофе и небольшой булочке, а сама пытаюсь улучить момент и попросить отца заменить Амирова другим охранником. Уверена, так будет лучше, правильнее, да и легче нам обоим.

– Пап, – начинаю резко, понимая, что момент может и не наступить и отец попросту уедет в офис. – Мне нужен другой телохранитель.

– Что не так с Амировым? – бубнит тот, бросив на меня мимолётный, ничего не выражающий взгляд. А я не знаю, как объяснить свою просьбу: не могу же я в красках рассказать отцу правду.

– С ним всё так, просто... – И замолкаю, закусывая губу. Чёрт, ну почему всё так сложно?!

– Петя, я же тебе говорила, – нагло вклинивается в наш со стариком диалог Снежана, пока я с силой сжимаю в руках изящную маленькую чашку из хрупкого фарфора. – Видишь, и Арина поняла!

 – Поняла что? – с опаской уточняю у Стервеллы.

 – Что Амиров мешает тебе строить нормальные отношения с Павлом. Нет, Лерой хороший и, наверно, лучший в своём деле, но его слишком много, а вам с Макеевым нужно чуть больше свободы. Я права, Арина? – Стервелла смотрит на меня с натянутой улыбкой, явно переигрывая, но сейчас берусь её поддержать. Главное же – результат?

 – Да, всё так.

– Всё же решилась помириться с Павлом? – Глаза отца вмиг наполняются интересом и азартом. Как же ему не терпится сбагрить меня Паше!

– Не знаю... – неуверенно бубню в ответ, но если хочу избавиться от Лероя, то правду отцу знать не обязательно, а потому добавляю. – Может быть... Наверно... Скорее всего.

 – Вот помиритесь, тогда и подумаю над твоей просьбой, а пока...

– Милый, – вступается Стервелла, – Амиров слишком опекает нашу девочку, а Павел этого не понимает и ревнует.

 Снежана говорит всё верно, но меня пугает её излишняя осведомлённость и заинтересованность в этом вопросе. Хотя поведение мачехи мне давно кажется странным. А в ту ночь, когда я вернулась от Амирова, она и подавно была сама не своя.

 Помню, как я сидела на лестнице, то и дело воскрешая в памяти образ Горской и её слова. Снежана впервые не прошла мимо, не стала бросать в мой адрес оскорбления, хотя я и разнесла вдребезги всю посуду... Вместо этого она села рядом и долго гладила меня по голове, как маленькую, а я... я была ей благодарна. Правда, её змеиное нутро вылезло слишком быстро, стоило отцу уйти спать. В момент из заботливой и ласковой Снежана стала прежней – озлобленной и люто меня ненавидящей. В ту ночь я узнала о себе многое, но главное – что я идиотка, которая не ценит расчудесного Павла с его миллионами. А после мачеха сунула мне таблетку – ту самую, успокоительную. А я по глупости её проглотила. Жаль, что таблетка была всего одна...

– Так, – заключает отец, складывая газету и поднимая на нас со Снежаной взгляд. – Амиров остаётся. С Павлом чтобы помирилась! А мне пора!

 Он довольно резко встаёт из-за стола, чмокает в макушку свою ненаглядную супругу и проносится мимо меня к выходу.

– Надеюсь, мою сестру папа будет любить сильнее, чем меня, – рассуждаю вслух и в этот момент наталкиваюсь на пристальный взгляд мачехи. – Что я опять сказала не так?

– Глупая ты, Арина! – вздыхает Снежана. – Это еще цветочки! Когда родится малышка, Петя и вовсе о тебе позабудет. Так что, пока не поздно, держись за Макеева, иначе...

– Ненавижу! – вспыхиваю, недослушав, и, бросив недоеденный завтрак, выбегаю следом за отцом.

– Про врача не забывай! – доносится в спину елейный голосок Стервеллы.

 Тереблю рукава толстовки, никак не решаясь выйти во двор. Меньше чем через час у меня назначен приём у Олега Витальевича. Будь на его месте любой другой врач, я бы точно проигнорировала визит: ехать куда-то с Амировым не хочу. Но Олег Витальевич возится со мной с детства и постоянно в разговоре вспоминает мою маму, отчего встречи с ним всегда наполнены печальной радостью, такой трогательной и важной для меня.

– Привет, – произношу еле слышно, покорно усаживаясь на заднее сиденье автомобиля Амирова.

– Доброе утро, – доносится со стороны водителя бесцветный голос. Лерой не смотрит на меня, не улыбается, ничего не спрашивает – просто заводит двигатель и плавно начинает выезжать с парковки. Я добилась своего: мы стали чужими.

– Как дела? – Меня напрягает тишина. Она не кажется естественной – напротив, давит, душит, выводит из себя.

– Нормально, – сухо отвечает Амиров, всем своим видом показывая, что не желает поддерживать беседу.

 Отворачиваюсь к окну и медленно начинаю себя накручивать: может, я, и правда, веду себя как-то не так, раз от меня все отворачиваются...

– Лерой, мы можем остаться приятелями, раз иного не дано, правда? – не в силах выдержать повисшего молчания, бормочу, упираясь лбом в стекло.

– Нет! – уверенно отрезает Амиров, а потом как ни в чём не бывало уточняет: – После клиники, куда едем?

 Хочу сказать «домой», но его холодное «нет» вновь провоцирует меня на глупость:

– Я обедаю с Макеевым, – заявляю твердо.

– Арин, до столицы нашей  Родины к обеду не успеем, – еле сдерживает смех Лерой, а я ничего не понимаю.

– Амиров, ты, видимо, глухой, – ворчу себе под нос, наблюдая, как веселится этот балбес. – При чём тут столица?

 – Вы так и не помирились, верно? – Лерой впервые за время движения смотрит на меня через зеркало заднего вида, но даже этого мимолётного взгляда хватает, чтобы глупое сердце вновь разогналось до предела. Почему? Почему у меня не получается смотреть на Амирова спокойно?

– Не твоё...

– Дело, – подхватывает Лерой и вновь улыбается. Гляжу на довольное выражение его лица, мелкие морщинки в уголках глаз и щетину на щеках, безбожно завидуя Горской, а потом вновь отворачиваюсь к окну, чтобы Лерой не заметил слёз в моих глазах. – Он улетел ещё утром. Вроде, в Москву, но я могу ошибаться. Неужели такой идеальный Макеев не сообщил об отъезде своей любимой девушке?

 – Я просто забыла, – бормочу в оправдание, ощущая себя неимоверно жалкой в этот момент, и утыкаюсь в телефон, бесцельно пролистывая новостную ленту в социальной сети.

 К дверям клиники мы подъезжаем минут через десять напряжённого молчания. Хватаю рюкзак и мобильный, желая поскорее вырваться на свободу, но в последний момент Лерой блокирует двери и оборачивается ко мне.

– Всего один вопрос, мелкая, и отпущу!

 Влюблённый человек – неимоверно глупое создание, а ещё до одури уязвимое. По крайней мере, я – точно. Жизнь бьёт меня поганой метлой, заставляя скрючиваться от боли, но стоит свету едва мелькнуть в темноте, как нелепая надежда вновь заполоняет собой всё существо, безудержно нашёптывая: « А вдруг...»

 Вот и сейчас смотрю в глаза Амирова, затаив дыхание, боюсь спугнуть момент и наивно верю, что в эту секунду наши отношения навсегда изменятся: он скажет, что любит только меня, что нет никакой Горской, а я признаюсь, что никогда не спала с Макеевым... Глупая? Нет! Просто неисправимо влюблённая в этого мужчину с глазами цвета молочного шоколада и пробирающим до глубины души голосом.

– Арина, – завораживающе произносит Амиров, а я умоляю время замереть. Знаю, что ещё одно его слово, и моим мечтам будет суждено разбиться. Знаю, но так хочу верить в чудо...

– Арина, – повторяет Лерой, – это она?

– Что? – переспрашиваю пересохшими от волнения губами. Я так была увлечена своими грёзами о нём, что пропустила вопрос мимо ушей.

 Лерой переводит взгляд ниже, на раскрытую ладонь, протянутую ко мне, вынуждая и меня посмотреть на неё.

 – Такую таблетку давала тебе Снежана той ночью?

 Концентрирую взгляд на мощной и сильной ладони Лероя, не сразу замечая  лежащую на ней продолговатую капсулу голубого цвета.

– Нет, – говорю более чем уверенно. Я не особо всматривалась в то, что Снежана предложила мне выпить, но разница слишком очевидна.– Её таблетка была маленькая. Стервелла сказала положить под язык, и та моментально растворилась. Твоя бы даже не поместилась туда. А что? Подбираешь для себя успокоительное?

 Разочарование накрывает волной: всё верно, мы же даже не приятели теперь, а я, дурёха, позволила себе на мгновение забыться.

 Лерой резко сжимает капсулу в кулаке и с силой бьёт по рулю. Невольно вздрагиваю, но ничего не понимаю.

– Да, Амиров, успокоительное тебе точно не помешает. Открой дверь: я опаздываю.

 Он не спорит. Ничего больше не говорит. Просто смотрит вперёд, глубоко погрузившись в свои мысли и совершенно позабыв обо мне.

– Лерой! – кричу громче. – Дверь!

 Долгожданный щелчок – и свобода. Прохладный воздух мгновенно приводит меня в чувство, а нежные капли моросящего дождя скрывают непрошеные слёзы. Впервые радуюсь непогоде, пришедшей на смену невыносимой жаре.

 По аккуратной дорожке спешу в сторону медицинского центра. Современное здание нежно-бежевого цвета встречает меня, приветливо раздвигая перед носом стеклянные двери. Наспех натягиваю бахилы и бегу к стойке администратора, на ходу вытирая с лица капли дождя, да и не только их.

– Арина Петровна, Олег Витальевич вас уже ожидает в 310 кабинете,– с голливудской улыбкой на лице сообщает миловидная брюнетка. – Пожалуйста, после приёма подойдите ко мне: нужно обновить анкету. Хорошо?

 Киваю и спешу к лестнице. Не люблю опаздывать и заставлять себя ждать, но сегодня всё идёт наперекосяк.

 Олег Витальевич в отличие от меня никуда не спешит: говорит вкрадчиво, что-то неторопливо заносит в мою карточку и очень внимательно меня осматривает. Одно радует: весь приём он, как обычно, вспоминает о прошлом, что помогает на время забыться и перестать думать обо всём, что так напрягает меня за стенами клиники.

 Минут через сорок доктор, оставшийся довольным своей прилежной пациенткой, всё же решает меня отпустить. Выхожу из кабинета и практически тут же встречаюсь глазами с дотошным взглядом Амирова, который всё это время дежурил за дверью, а сейчас, прижимая плечом мобильный к уху, с кем-то сосредоточенно разговаривает.

– Всё понял, – чеканит Лерой.– Сделаю. Ясно.

 Пытаюсь его обойти, чтобы спуститься к выходу, но Амиров вытягивает вперёд руку, удерживая меня на месте.

 – Да, она со мной, – басит он деловито.– Не знаю. Может, на беззвучном. Сейчас передам ей трубку.

 Тут же перед лицом появляется мобильный. Смотрю на Амирова, ожидая разъяснений, но тот лишь закатывает глаза.

– Арина, ответь!– не выдерживает он. – Это твой отец!

 Нехотя принимаю мобильный из рук Лероя, совершенно не испытывая желания выслушивать очередные упрёки отца, но делать нечего.

 – Дочка, – начинает тот. – Вечером у нас гости. Ничего не планируй.

– Кто на этот раз?– раздражённо вздыхаю.

– Прошу, хотя бы на один вечер забудь о джинсах и толстовках. – Отец пропускает мимо ушей мой вопрос. – Постарайся, дочь!

 А затем просто сбрасывает вызов: вот и поговорили!

 – Ты знаешь, кого отец позвал на ужин?– спрашиваю Амирова, возвращая телефон.

– Это не моё дело, – холодно бросает он и добавляет не менее отчуждённо: – Мне нужно поговорить с врачом. Подождёшь немного, ладно?

– Боюсь, Амиров, в твоём случае медицина бессильна! – фыркаю в ответ. – Ладно, подожду внизу, только, давай, недолго!

 Кому я говорю последние слова, не знаю. К тому времени, как я заканчиваю фразу, Лерой уже скрывается за дверью. Шумно выдыхаю и плетусь вниз, успокаивая себя тем, что всё равно обещала обновить личные данные.

 Администратор – та самая брюнетка с голливудской улыбкой – вручает мне авторучку и бланк и предлагает разместиться возле окна, где одиноко стоит небольшой стеклянный столик и пара кожаных кресел. Послушно занимаю отведенное мне место и погружаюсь в заполнение анкеты.

 Стандартный перечень вопросов кажется нескончаемым и однообразным, но помогает скоротать время. Старательно вывожу ответы синим по белому, пока внезапно послышавшийся возле стойки администратора знакомый голос не заставляет позабыть обо всём на свете.

– Вы уже бывали ранее в нашей клинике? – щебечет брюнетка, в очередной раз широко улыбаясь.

 – Нет, не приходилось, –отвечает девушка, стоящая ко мне спиной. Её светлые волосы высоко забраны, а стройное тело облегает платье из тёплого трикотажа с воротником под горло. – Мне нужно что-то заполнить?

– Если вы только на УЗИ, то нет. Но если планируете у нас наблюдаться по беременности, тогда нужно заполнить анкету?

– Нет, нет, – отвечает девушка, а мой взгляд невольно задерживается в области её талии, где на самом деле просматривается небольшой округлый животик.

– Вот здесь нужна ваша подпись, и здесь, – не замолкает брюнетка, пока я заторможенно наблюдаю за происходящим со стороны, до хруста сжимая пальцами хрупкую авторучку.– Отец малыша или кто-то из близких будет присутствовать? Обычно на этом сроке уже удаётся рассмотреть пол ребёнка.

 – Нет, к сожалению, папа у нас слишком занят на работе, а пол мы и так уже знаем. Спасибо! – нежным голоском отвечает будущая мамочка и слегка поворачивает голову в мою сторону, не оставляя сомнений: прямо передо мной стоит Горская. Беременная.

 Крепче стискиваю пластиковый корпус ручки, но слегка не рассчитываю силы, и та, выскользнув из пальцев, с шумом приземляется на пол, привлекая ненужное внимание к моей персоне.

 – Арина Петровна, если вы все заполнили, можете оставить анкету на столе, я потом заберу, – голосит администратор, но я её почти не слышу, поскольку в этот самый момент в очередной раз сталкиваюсь с небесно-голубым искрящимся взглядом Ксюши и хочу провалиться сквозь землю.

 На кукольном личике Горской тут же расцветает улыбка, такая искренняя и ласковая, что я забываю дышать. Сейчас я понимаю Лероя: устоять перед подобной девушкой невозможно. А ещё вспоминаю, что сама приехала в клинику в заношенной толстовке, никак не прибавляющей мне женственности. Хотя о чём это я? Горская беременна, Лерой скоро станет папой во второй раз, а я думаю о толстовке?! Глупо!

– Привет, соседка Лероя! – радушно произносит Ксения, делая шаг в мою сторону. – Так, значит, тебя зовут Арина? А я Ксюша.

– Я знаю. Лерой говорил о тебе, – бормочу одними губами, разбиваясь вдребезги от воспоминаний о той ночи, когда именно Амиров произнёс имя Горской.

– Здорово! – как ни в чем ни бывало отзывается та, а затем в очередной раз безжалостно снимает с меня розовые очки. – А о тебе Лерой не рассказывал. Ты тоже беременна?

– Нет, – мотаю головой, а затем хватаю рюкзак и резко встаю. – Прости, мне нужно бежать. Я опаздываю.

 Горская пожимает плечами – ей всё равно. Она ничего не знает! Не догадывается, что прямо сейчас я готова умереть от пронизывающих всё нутро боли и унижения, а ещё от грызущего стыда за свою глупость и нелепые чувства к чужому мужчине.

 Забыв снять бахилы, выскакиваю из клиники и несусь в сторону парковки, но пробегаю мимо автомобиля Амирова: находиться рядом с Лероем прямо сейчас выше моих сил. А потому просто иду вперёд, не различая дороги, не замечая ничего вокруг и мысленно благодаря дождь, скрывающий от любопытных прохожих мои бесконечные слезы.

 Вот только метров через двести я резко останавливаюсь и поднимаю глаза к серому тяжёлому небу, которому сегодня взгрустнулось со мной за компанию. А затем разворачиваюсь, внезапно осознав одну простую вещь: Амиров не достоин любви – ни моей, ни Горской, ничьей! Он же прекрасно знал, что его ненаглядная Ксения ждёт от него ребёнка, но при этом спал со мной. Он – подлец и обманщик! Интересно, Горская знает, от кого собирается рожать и что за лживые гены достанутся ее малышу?

Марина Сергеевна была права: первая любовь – это вспышка. Так вот, моя погасла прямо здесь и сейчас: холодным июльским днём, посреди города, под проливным дождём. И, похоже, теперь навсегда.