Глава 21. Потерял.
Лерой.
Ощущение, что меня просто взяли и отключили.
«Клац»! И больше ничего нет!
Как в бреду повторяю «не верю» и надеюсь, что моя жестокая девочка наконец остановится.
Но Арина продолжает утопать в своей лжи, глядя мне прямо в глаза. Хочет казаться равнодушной и бьет словами, не жалея сил, с каждой новой фразой отдаляясь от меня все дальше.
Мне противны ее признания. И пусть головой понимаю, что она лжёт, знаю, что между ней и Макеевым ничего не было, но внутри против воли нарастают сомнения.
Замечаю, как дрожит ее рука, указывающая на дверь, как Рина кусает губы, из последних сил сдерживая слезы. Все понимаю — виноват сам! Я должен был прижать ее к себе еще там, на паркете, когда она танцевала для меня. Но я струсил, хотел больше уверенности, а теперь что? Я опоздал, своими руками отдал в лапы смазливого придурка.
Первое желание — идти напролом! Не сдаваться! Не уходить, пока не достучусь до упрямицы! Но оно распадается, стоит только ее словам залезть под кожу. Как бы сильно Рина ни любила меня в прошлом, я причинил ей слишком много боли и сейчас, как никто другой, понимаю желание забыть меня навсегда!
Видеть Арину такой — больно. Это не Кшинская! Мне не хватает ее дерзости, наглости, колких замечаний; ее улыбки, такой хитрой и в то же время самой искренней на свете; ее живости и целеустремленности, наивной глупости и безрассудства. Сейчас передо мной совсем другой человек — сломленный, потерянный, отчаявшийся. И все, что я могу сделать для нее — это отпустить... Пусть будет так, как она того хочет. По крайней мере, в эту минуту…
В какой-то момент терпение лопается подобно воздушному шарику, и я ухожу. Из ее комнаты. Из особняка Кшинских. В очередной раз погружаясь в беспросветную тьму и отчаяние. Хотя мне и не привыкать ощущать себя третьим лишним.
Приехав домой, не нахожу места. Душу разрывает на части. Тело ломит от желания снова все вокруг разнести к чертям. Но зажатый в ладони пузырек с таблетками, который мне отдала с высокомерной ухмылкой Снежана, заставляет мой мозг усиленно работать. Раскисать попросту нельзя. Предчувствую, что времени остается все меньше и меньше…
До встречи с Мироновым — несколько дней, но попросту ждать и надеяться только на Гену — глупо. А потому сам начинаю копаться в прошлом Кшинского, но толком ничего не нахожу, впервые ощущая себя до жути бесполезным. Мне нужна зацепка! Но, где я только не ищу, — ее нет...
Все меняется в одно мгновение.
— Амиров, — резко отвечаю на воскресный телефонный звонок с неизвестного номера, раздавшийся ближе к ночи.
— А-ми-ров, — заплетаясь, повторяет в стельку пьяный мужской голос на другом конце. Позади слышится грохот музыки и женский смех. — Гад, ты, Амиров!
— Макеев, ты? — прижимаю трубку ближе к уху. Ненавистный голос этого придурка я готов узнать в любом состоянии. Вот только, какого лешего он звонит мне?
— Я, Лерой! Я! — тянет подонок. — Как же ты меня бесишь!
— Рад услышать это от тебя лично. Что-то еще?
— Уйди с дороги, Амиров! — перекрикивая чужие голоса, надрывается Макеев. — Пока по-хорошему прошу!
— А то что? — ухмыляюсь в ответ.
— Я сотру тебя в порошок, — рычит самоуверенно Павлик. — Поверь, никакой Горский тебе не поможет. Дочь Кшинского будет моей. Не мешайся под ногами!
— Зачем она тебе, Паш? — выдыхаю, стараясь не показывать, насколько взбешен его наглостью и непроходимой глупостью. По уму продолжать этот разговор бессмысленно, но надежда, что в пьяном угаре Макеев ляпнет нечто важное, заставляет продолжить разговор.
— А может, я ее люблю? — сплевывает Макеев и что-то неразборчиво шепчет в сторону, отчего в трубке вновь раздается женский смех, а я горю желанием сбросить вызов.
— Странная у тебя любовь, Павлуша! Вместо того чтобы дежурить под ее окнами, ты развлекаешься в женской компании и лопаешь как свинья. Или думаешь, цветов Рине прислал и хватит?
— Каких на хрен цветов, Амиров? После того, что произошло? Ты в своем уме?
— Что ты сделал с Ариной? — корю себя, что поверил на слово мелкой и ее отцу. Просто размолвка? Ревность? Одна крушит дом и загибается от слез, а этот беспробудно пьет! Какой же я дурак, что сразу не докопался до правды.
— Я? — непонимающе удивляется Макеев. — Я с ней что сделал? Это она, сука, вечно мне обрывает все планы! И все из-за тебя, гаденыш! Думаешь, не вижу, как слюни на нее пускаешь? Только твоей она не будет, понял!
— Понял, — подыгрываю ублюдку. — Просто жалко девчонку. Убивается по тебе, пока ты с другими бабами развлекаешься! Давай напряги мозги, Макеев, и скажи: зачем тебе Арина? Только про любовь не заливай — не поверю!
— А вот это Горской шестерке знать вовсе не обязательно, — гогочет мразь. — Но если еще раз увижу тебя рядом с Риной...
Сбрасываю вызов: слушать пьяные бредни терпения все же не хватает. Вместо этого, хватаю ключи от машины и несусь к выходу, попутно набирая ребят, что следят за Макеевым днем и ночью. Я выбью из этого урода правду и отобью любое желание впредь доводить мелкую до истерики.
Вот только к тому моменту, как я подъезжаю к пафосному клубу в центре города, Макеев уже уходит, оставляя меня ни с чем, а наутро первым рейсом улетает в Москву.
Сегодня Арина решается выйти из дома, а я не имею ни малейшего понятия, как вести себя с ней. Теперь знаю точно, что Макеев ее не любит, но переживаю, что его успела полюбить она. А еще мне не дают покоя таблетки, которые никак не могли вызвать подобной побочки (да-да я перерыл весь интернет по этому поводу), да и цветы, которых Макеев не присылал, тоже кажутся странными и подозрительными.
— Привет, — щебечет Рина, усаживаясь на заднее сидение автомобиля.
Сильнее сжимаю руль, не в силах обернуться: она никогда прежде не садилась назад, как бы сильно я не настаивал.
— Доброе утро, — отвечаю, начиная движение, украдкой посматривая на девчонку.
Сегодня она выглядит по-особенному трогательно, тормоша рукава объемной толстовки тонкими пальчиками. Волнуется, как и я. Ей неловко и, знаю, что хочется в эту секунду находиться подальше от меня. Смешно, как ловко мы поменялись с ней местами.
— Как дела? — разрывает повисшую тишину тонким голоском, по которому так скучал все эти дни.
Вряд ли Рине будет интересно услышать, что я ни разу не сомкнул глаз за выходные, копаясь в грязном белье Петра Кшинского и беспрестанно вспоминая ее слова. Ей не стоит знать, как бешено сейчас стучит моё сердце и как тяжело мне концентрировать внимание на дороге, борясь с диким желанием послать все к черту и обнять ее крепко, даже если та будет брыкаться. А потому откровенно вру, отвечая холодно и односложно:
— Нормально.
Мой ответ мелкую вполне устраивает. Она отворачивается к окну, а я стараюсь думать только о дороге.
— Лерой, мы можем остаться приятелями, раз иного не дано, правда? — скороговоркой шелестит Рина, выбивая меня из колеи.
— Нет! — рычу в ответ, потому как этого мне мало. — После клиники, куда едем?
Мы должны поговорить. Серьезно. Выяснить все без слез и эмоций. А потому, я надеюсь, что после приема у врача получится выкроить время для разговора. Но Кшинская, как всегда, удивляет!
— Я обедаю с Макеевым, — на ходу придумывает она, не краснея, и при этом старается выглядеть уверенной и смелой, а я еле сдерживаю смех.
— Арин, до столицы нашей родины к обеду не успеем.
За спиной тут же вырастают крылья: она ничего не знает про отъезд Макеева, а значит не помирилась с ним, значит, снова врет, в надежде уколоть побольнее. Вот только, если бы ей было на меня наплевать, задумывать все это она не стала. А значит, у меня все еще есть шанс, который я просто не имею права упустить. Мне нужен всего один разговор, я должен ей признаться, а там... пусть решает сама.
Прихожу в себя лишь на парковке возле частной клиники, совершенно позабыв о главном. Останавливаю Кшинскую, протягивая ей таблетку из той самой упаковки, что отдала мне ее мачеха, и получаю вполне закономерный ответ: Снежана за каким-то чертом в ту ночь заставила Арину выпить совершенно другое лекарство. А вот какое и, главное, зачем мне только предстоит узнать.
Более медлительного и упертого человека, чем Олег Витальевич, я, пожалуй, еще не встречал. За те полчаса, что я настоятельно пытаюсь выудить у него подробности о состоянии здоровья мелкой и получить на руки результаты ее анализов, он несколько раз умудряется вспомнить, как лечил Арину от ветрянки, но упорно избегает вопросов о ее отравлении.
— Дорогой мой, Валерий Таирович, вы поймите, я не имею права обсуждать с вами подробности здоровья Арины, — как попугай, повторяет доктор из раза в раз.
Мои доводы проносятся мимо его ушей, мои предположения, что Кшинскую отравили намеренно, тоже. Видит Бог, я пытаюсь быть деликатным и вежливым, но это светило медицины не оставляет мне выбора. Годы работы на Горского не прошли для меня даром, и спустя пятнадцать минут я все же выхожу из кабинета, держа под мышкой копию медицинской карты мелкой.
Арину я застаю на парковке возле машины. Она стоит под моросящим дождем и смотрит в пустоту. На ногах разодранные бахилы. На щеках прилипшие пряди мокрых волос. Потерянная. Разочарованная. Мрачная. Подхожу ближе, почти вплотную, но она не замечает меня. Не чувствует, что вымокла насквозь, а ее тело колотит мелкой дрожью.
— Арина, — бормочу сдавленно, освобождая ее лицо от непослушных волос. — Что случилось?
— Не твое дело, — ледяным шепотом выдыхает Кшинская, а затем опаляет меня презрительным взглядом. В нем столько боли и неприкрытой ненависти, что становится жутко. — В следующий раз, когда тебе приспичит в больницу по своим личным вопросам, пожалуйста, делай это в нерабочее время. Поехали! Мне осточертело тебя ждать!
В такт ударяющим по лобовому каплям дождя барабаню пальцами по рулю, но трогаться с места не спешу, глазами пожирая мелкую, что следит за извилистыми ручейками на стекле и упорно молчит.
Воздух в салоне накаляется с дикой скоростью, и я, если честно, не уверен отчего больше: работающего на всю мощность климат-контроля или напряжения, повисшего между мной и Риной.
— Давай поговорим, — не выдерживаю первым.
Я хотел не так, не здесь, не с таким настроением, но если снова промолчу, то точно потеряю Кшинскую.
— О чём? — отзывается мелкая, пальцами скользя по стеклу за проворными каплями дождя.
— О нас.
— Нет никаких нас, Лерой, — печально улыбается краешком губ.
— Давай сделаем так, чтобы были, — пожимаю плечами. — Что нам мешает?
Арина на мгновение отрывается от окна и бросает на меня удивлённый взгляд, словно я произнёс несусветную чушь.
— Арин, — хочу сказать, как много она для меня значит, но девчонка вновь разрывает зрительный контакт и, обхватив лицо руками, начинает реветь.
Затыкаюсь, совершенно не понимая, что происходит, а затем в одно мгновение пересаживаюсь назад и притягиваю глупышку к себе: смотреть на её слёзы выше моих сил. Утыкаюсь носом в макушку, вдыхая ставший таким родным аромат жасмина, приправленный свежестью дождя, и прижимаю всхлипывающее тело девчонки всё ближе. Так правильно! Именно так и должно быть!
Кшинская не вырывается, но чувствую, что начинает ещё сильнее плакать, касаясь мокрой щекой моей груди. Глажу её по голове, вплетаясь пальцами в мягкие, все ещё влажные волосы, и что-то бубню себе под нос, пытаясь успокоить мою девочку. Её боль я ощущаю физически, отчего и собственная крыша начинает неумолимо съезжать.
— Не плачь,— губами касаюсь её лба. — Что мне сделать, чтобы ты успокоилась?
На мгновение Арина замирает, а затем поднимает зарёванное лицо ко мне, и я пропадаю в бездонной пучине её глаз. Не помню, как подхватываю мелкую на руки и сажаю к себе на колени, как веду горячими ладонями по любимому лицу, собирая дорожки слёз, как раз за разом повторяю её имя, точно молитву. Я забываю обо всём, полностью растворяясь в её взгляде, который никак не могу понять: в нём больше нет любви, но и неприязни я не замечаю. Он совершенно пустой…
— Прости меня, — говорю тихо, но знаю, что Арина слышит. Шмыгает носом. А потом качает головой. Она не простит. Ей больно и до сих пор обидно за ту ночь, она уверена, что всё так же ничего для меня не значит. А мне хочется заменить эти её воспоминания другими, не терпится открыть своё сердце и сделать эту хрупкую девочку только своей.
Сейчас, когда Рина так близко, когда я чувствую каждый её вдох и ощущаю тепло рук, которыми мелкая упирается в мои плечи, я готов орать на весь мир, что люблю её. Только её. Но не успеваю.
— Поцелуешь меня? — с вызовом произносит Кшинская и придвигается ближе, соблазнительно елозя на моих коленях. Чувствую неладное в её взгляде и голосе, но желание, растущее во мне с дикой, необузданной силой, перевешивает.
Не успеваю сказать, что люблю, не даю себе возможности усомниться в происходящем. Я просто с разбегу бросаюсь в этот водоворот желанной страсти, с жадностью припадая к ее губам. Они солёные от слёз, но в то же время до безумия сладкие и отзывчивые. Теряюсь в своих ощущениях, отдаваясь мгновению на полную катушку, испытывая невиданную лёгкость и безразмерную любовь. Так бывает! Теперь знаю!
Наш поцелуй — сумасшедший. Поначалу нежный и неторопливый, с каждой секундой он становится всё более откровенным и настойчивым. Но чувствую, что этого мало! Я хочу большего! Я хочу её всю...
Неистово прижимаю Рину к себе всё ближе, рычу в исступлении, подобно оголодавшему зверю, и никак не могу насытиться! Мелкая путается пальчиками в моих волосах, гладит по лицу, сжимает плечи и льнёт ко мне всем своим телом. Это пытка! Сладостная, томительная, сумасшедшая!
Её толстовка летит ко всем чертям вместе с тонкой тканью ажурного топа, тогда как мои руки алчно начинают наслаждаться каждым сантиметром её бархатистой упругой кожи. Рина тает в моих руках, дрожит от переполняющих её эмоций, трётся об меня, словно дикая кошка, воспламеняя и без того пылкое желание. Такая нежная и чувственная, гибкая и податливая, она заставляет меня забыться. Нас обоих не беспокоит, что мы в машине, что та припаркована в центре города, пусть и внутри больничного двора, но всё же в общественном месте. Мы горим в нашей страсти, не замечая ничего вокруг.
Окна автомобиля давно запотели, салон беспрестанно наполняется томными стонами и громким прерывистым дыханием. Мы оба на грани. Ещё немного и я попросту не смогу остановиться, но и отпустить от себя свою девочку не решаюсь. Пальцами жадно провожу вдоль её спины, от тонких позвонков шеи устремляясь всё ниже. Арина выгибается, на мгновение откидывая голову назад, а я не могу налюбоваться ею: глаза прикрыты, волосы взлохмачены, щёки горят. На белоснежной коже возле ключиц, на утончённой шее и груди замечаю розовеющие следы моей неудержимой страсти, но Кшинской, как и мне, мало.
Арина раскована и смела. Её прикосновения жаркие, неуёмные, а губы бессовестно нескромные. Она пытается расстегнуть пуговицы на моей рубашке, но те слишком маленькие и тугие, а потому одним движением позволяю им разлететься в стороны, чтобы ощутить прикосновения любимых рук. Они обезоруживают, околдовывают, пускают по телу дикие волны наэлектризованного кайфа. Я тону в своих ощущениях с головой, но остатками разума хватаюсь за мысль, что здесь не место для нашей близости.
— Нам нужно остановиться,— нашёптываю скрепя сердце, слегка покусывая мочку уха мелкой, а сам продолжаю ласкать её, не прекращая наслаждаться моментом, утопая в своей любви.
Вот только Арина моментально застывает, напрягаясь всем телом.
— Я всё ждала, когда в тебе, Амиров, проснётся совесть, — вмиг отпрянув от меня, бросает мелкая и открывает глаза, впиваясь в меня сочувствующим взглядом, отчего пелена блаженства тут же спадает с глаз.
Арина отталкивается от меня и перебирается на свою часть сидения, резко натягивая на голое тело изрядно помятую толстовку, а я всё никак не могу прийти в себя, ошарашенно наблюдая за её действиями.
— Какой же ты мерзкий и жалкий, Амиров, — расценивает моё промедление по-своему мелкая, обнимая себя руками и отодвигаясь всё дальше.
— Господи, Рина, ты всё не так поняла!
Руками вцепляюсь в собственные волосы и с силой тяну за них: я опять умудрился всё испортить! Отношения с Кшинской сродни бегу по тонкому льду: никогда не знаешь, где именно треснет на этот раз.
— Я просто хотел сказать...
— Лерой, я не дура!— шипит Рина, обрывая меня на полуслове. — Всё понимаю!
Она моментально возвращается в свой кокон отстранённости, вновь становясь чужой и холодной, а меня прорывает:
— Что ты понимаешь, Рина? Что? Что я люблю...
— Не надо, Амиров! — визжит мелкая, закрывая руками уши. — Ты мне противен! Чёрт! Как же ты мне сейчас противен!
Я ни хрена не понимаю, тянусь к ней в бесполезных попытках заставить себя выслушать, но упираюсь в стылый, остекленевший взгляд изумрудных глаз.
— Считай, это было моим прощанием с тобой, Амиров! Моя детская глупая влюблённость в тебя сегодня окончательно рассыпалась. Надеюсь, тебе хватит ума найти себе новую работу и больше никогда не приближаться ко мне!
Мотаю головой, отказываясь принимать слова Кшинской. Она бредит, не иначе!
— Что ты несешь?— внутри все кипит от ее слов. Что творится в голове Рины? — Какое прощание? Ты и я... сейчас...
— И что?— бросает мне прямо в лицо, пока пытаюсь связать нашу недавнюю близость и ее слова воедино.— Я просто лишний раз убедилась, что ничего больше к тебе не испытываю. И только. А ты со своими проблемами справляйся сам.
— Рина!— не выдерживаю и хватаю ту за плечи, разворачивая к себе.
— Ой, ладно, Амиров! — продолжает жалить словами, не отводя острого взгляда. — Оставь свои пылкие речи для кого-нибудь другого. Домой поехали — отец просил не опаздывать.
Но я не слышу. В голове туман. Я не могу, не хочу ей верить! Одной рукой пытаюсь вновь притронуться к раскрасневшейся щеке, но Рина дергается от меня, как от огня.
— Не смей! — визжит надрывно, яростно отталкивая меня в сторону. — У тебя напрочь отбита совесть? Ты мне не нужен! Не нужен! Что непонятного?
— Давай скажи еще, что Макеев тебе нужен! Давай, Рина! — ору в ответ, ощущая, как тело начинает бить нервная дрожь! А потому вылетаю из салона под дождь, набравший за это время неимоверную силу.
Я схожу с ума, не иначе! Огромные капли бьют в лицо и оголенную грудь, понемногу охлаждая мой пыл. Прохладный ветер проясняет сознание. Минута-две и я сажусь на водительское место, но вновь оборачиваюсь к Кшинской.
— Я его люблю! — твёрдо заявляет мелкая, разрывая меня на части. — Не тебя!
— Сама-то веришь в то, что говоришь? — бросаю в ответ и завожу мотор.
Дорога до особняка Кшинских проходит в гнетущей тишине. Арина смотрит в окно, я – за движением. Всего несколько минут назад ближе нас не было никого на свете, и вот опять — мы на разных полюсах.
Качаю головой, не понимая, как угораздило меня влюбиться в эту мелкую бестию. Знал же: ничего хорошего не получится. Но разве сердце меня когда-нибудь слушалось?
Едва успеваю затормозить на парковке возле дома, как Арина пулей вылетает из машины и несется прочь. Я же остаюсь в салоне: разорванная рубашка – это не то, что должен видеть ее отец или мачеха, да и лишние разговоры мелкой ни к чему. Упираюсь головой в руль, раз за разом прокручивая в памяти слова Рины, пока в кармане не начинает усиленно вибрировать мобильный.
— Лерой, это Миронов, — бодро чеканит на том конце Гена. — У меня тут окно образовалось. Пообедаем?
— Диктуй адрес!
Небольшой ресторанчик на окраине города встречает меня аппетитным запахом мяса на гриле и приветливой улыбкой Миронова. Странно, но, кроме нас, внутри зала больше нет ни души.
— Прости, задержался, — падаю рядом, пожав мужику руку. Опаздывать ненавижу, но мне пришлось заехать к себе, чтобы переодеться. — Давно ждешь?
— Все нормально, Лерой. Правда, я заказал за двоих, если ты не против.
Киваю: мне не до еды сейчас, а потом окидываю взглядом пустой зал.
— Хозяин ресторана — мой хороший друг, — читает мои мысли Гена. — А потому на пару часов мы тут одни: разговор будет серьезный. Но сначала обед! Ты себя видел, Амиров? На черта лысого похож!
На лице Миронова расцветает улыбка, а я невольно вспоминаю, как много этот седой здоровый мужик сделал для Ксюши, Горского, да и для меня, и решаю не спорить. Покорно киваю и завожу разговор на отвлеченные темы. Но стоит официанту принести кофе, как рядом с чашкой приземляются на стол две фотографии.
— Узнаешь? — усмехается Гена.
Вглядываюсь в карточки, на одной из которых без труда признаю Снежану, как, впрочем, и на другой, только лет на десять моложе.
— Кшинская?
— Ну, — тянет Миронов. — Кшинской она стала года три назад.
— Пожалуй, – соглашаюсь и озвучиваю скудную и неинтересную биографию жены Пети: — Кшинская Снежанна Игоревна, до замужества Сереброва, 1982 года рождения, есть сын 20 лет, учится в Питере...
— Стоп, — ухмыляется Миронов. — Вижу: официальную часть усвоил назубок. Только Сереброва —это фамилия ее матери, по отцу она Кочурова.
— И? Что это меняет?
— Кочурова Снежана Игоревна, родилась в поселке Журавлиное, отец — механик, мать — фельдшер.
— Погоди, Журавлиное?
— Ага, — Миронов делает глоток кофе и, широко улыбаясь, смотрит на меня. — Сейчас на том месте вырос элитный коттеджный поселок, может, слышал?
— Даже бывал…
— Ну тогда знаешь, кто и при каких обстоятельствах его построил?
— Кшинский?
— Нет, — смеется Гена. — Соболев. Лет десять назад снес старую деревушку с лица земли, переселив всех ее жителей в комнатушки на окраине города, и возвел с десяток элитных особняков…
— Почему фото два? — история Соболева меня в данный момент интересует не так сильно, как Кшинская.
Вмиг лицо Миронова становится серьезным.
— А потому, Валер, что информацию ты искал на Сереброву, а интересовать тебя должна была Кочурова.
— И что с ней не так? — признаю свой косяк. — Не томи!
— Погоди, — Гена залпом допивает американо и с шумом приземляет чашку на стол. — Сначала скажи: нашел ли ты что на самого Кшинского?
— Ни черта! — выдыхаю потерянно.
— И про аварию шесть лет назад тоже?
— Про аварию знаю, но там вины Кшинского нет: девчонка сама выскочила на красный. Да и Петя возместил все, хоть, по сути, и не должен был…
Этот факт биографии отца Арины я изучил вдоль и поперек: Кшинский действительно был не виноват в случившимся, пытался спасти девчонку и всячески помогал ее семье.
— Амиров, а знаешь, чья дочь погибла в той трагедии?
Мотаю головой... Нет, конечно, в деле было указано имя, но оно не отпечаталось в моей памяти.
— Девочку звали Маша, — печально констатирует Миронов, а потом обрушает на меня страшное: — А фамилия ей досталась от матери — Кочурова.
Миронов внимательно следит за моей реакцией и, как только убеждается, что я все правильно понял, продолжает:
— Так что Лерой, не знаю, в курсе Петя или нет, любовь там между ними или искупление вины, но факт остается фактом: шесть лет назад Петр Кшинский, проезжая перекресток на разрешающий сигнал светофора, не заметил заигравшуюся девчонку, выбежавшую на красный, и сбил ту насмерть. А спустя три года взял в жены ее мать, правда, к тому времени сменившую фамилию на Сереброву.
На несколько минут в зале воцаряется тишина. Миронов не торопит — он все понимает, как, впрочем, и я.
— Мне нужно идти! Срочно! — срываюсь с места.
Теперь мне становится ясно, почему Снежана так ненавидит Рину, а еще до одури страшно: таблетки, которые та подсунула мелкой, не были случайностью!
Забываю о нашем с Риной разговоре, ее обидах, о проклятом Макееве и своей неуемной ревности, и с бешеной скоростью несусь к дому Кшинских, предчувствуя, что на отравлении Снежана не остановится.
Бросаю машину на обочине, не дожидаясь, когда поднимут шлагбаум, и бегу в дом. Я, как и Миронов, не знаю в курсе всего Петя или нет, но подвергать и дальше мелкую опасности не могу. В голове отчетливо складывается пазл: свадьба Снежаны с Кшинским, ненависть Кирилла, аукцион и бесполезные просьбы Рины о помощи, ее ссылка в интернат и эти пресловутые таблетки, а еще бесконечное снятие наличных и почти полностью разрушенный бизнес самого Петра. Это не просто совпадение, это — продуманная месть!
Сегодня удача на моей стороне: влетаю в дом и почти сразу натыкаюсь на Кшинского. Тот по привычке сидит в гостиной и потягивает из широкого бокала маленькими глоточками янтарного цвета напиток. Заметив меня, Петя довольно улыбается и как ни в чем не бывало предлагает составить ему компанию.
— Ох, Лерой, — растягиваясь на любимом диване, произносит он. — В кои-то веки вернулся пораньше. А ты чего такой взъерошенный? Рина достала? Она может…
— Все нормально! — жаловаться Кшинскому я не собираюсь, тем более наши с его дочерью отношения не касаются никого, кроме нас самих.
— Возраст у нее такой, что поделать? Вспомни себя в восемнадцать! — подмигивает Петя, не догадываясь, что в мои восемнадцать жизнь стремительно летела ко всем чертям.
— Арина просит тебя уволить, ты знаешь? — усмехается Кшинский, совершая очередной глоток.
— Догадываюсь, — бурчу в ответ. — Не делай глупостей — не иди у нее на поводу. Ей защита нужна!
— Знаю, — вздыхает Петя. — Потому и не трогаю тебя. На фирме дела совсем хреново. Крысу я так и не нашел.
— А ты, Петь, не на фирме ищи! — не выдерживаю непроходимой глупости Кшинского.
— А где?
— Возле себя, Петя!
— Раскопал что-то? Верно? Не зря, я Лерой к тебе обратился, не зря! Пойдем ко мне, потолкуем!
Киваю Кшинскому и делаю шаг навстречу, в то время как сам он встает с дивана изрядно пошатываясь. Вот же черт! Петя пьян! Какой смысл говорить с ним о серьезном в таком состоянии.
— Что за повод? — взглядом указываю на остатки коньяка в его бокале.
— Моя разрушенная жизнь, чем не повод, а?
— Стряслось что?
— А-а, — отмахивается Кшинский. — Не обращай внимание.
Он похлопывает меня по спине и жестом показывает, чтобы я шел за ним: все важные разговоры Петя ведет исключительно в своем кабинете. Но не успеваем мы покинуть гостиную, как за спиной слышится скрип открывающейся входной двери, а со второго этажа доносится радостный визг Снежаны:
— Ты приехал! — голосит та во все горло так, что мы с Кшинским невольно морщимся, но в то же время устремляем взгляд на гостя.
— Боже! Как я скучала! — щебечет то ли Кшинская, то ли Сереброва, то ли Кочурова и слетает по лестнице к прихожей так резво, что решаю при возможности уточнить у Пети срок ее беременности: сейчас я сомневаюсь во всем!
— Мать, да ладно, встречались же недавно, – раздается басовитый молодой голос, а я впервые вижу Кирилла Сереброва своими глазами. Вот он какой – подонок, исковеркавший жизни двух девчонок.
Высокий, светловолосый качок, раза в три больше матери, окидывает взглядом дом и задерживает свое внимание на Пете.
— Петр Константинович, рад вас видеть! – лебезит переросток, хотя радости в его глазах я не замечаю.
— Кирюша! — позабыв обо мне, Кшинский спешит к парню и заключает того в крепкие объятия. — Какой ты стал! А? Ну, красавчик! Как добрался?
— Нормально!
— Давай проходи, проходи! Мать вся извелась в ожидании! Это же сколько мы не виделись? Два года?
— Ну да, прошлым летом не получилось приехать.
— Сынок, ты голоден? Устал с дороги? — кудахчет Снежана, а я впервые вижу, что она проявляет заботу. Искренне.
— Не, мать, ничего не хочу, — мычит качок и, наконец, замечает меня, хотя тут же теряет всякий интерес к моей персоне и переводит взгляд к лестнице, по которой мягкой поступью спускается Арина. Мне казалось, я видел мелкую всякой: веселой и на грани истерики, доброй и готовой придушить, любящей, равнодушной, ненавидящей... Но настолько испуганной я вижу девчонку впервые...
— О, сестренка! Ты тоже здесь? — глаза Кирилла моментально наполняются откровенной злобой, а на лице расцветает ехидная ухмылка. Рине же не по себе: она нервно закусывает губы, переступая с ноги на ногу, а её нежные пальчики неистово, до белесых костяшек цепляются за перила лестницы. Ее реакцию на сводного брата несложно заметить даже невооруженным взглядом. Но Петя настолько невнимателен и холоден к дочери, что не видит ее страха и смятения и продолжает распевать дифирамбы пацану, нелепо тому улыбаясь. Господи, до чего же нужно быть тупым и бесчувственным, чтобы в такой момент не понять чувств собственного ребенка.
Рина останавливается от сводного брата метрах в пяти, явно не веря своим глазам: ну, конечно, ни Петя, ни Снежана не предупредили девочку о возвращении Кирилла.
— Я в своем доме, а вот тебя нелегкая зачем принесла? Из универа отчислили? — стойко отвечает Рина, а мое лицо озаряет улыбка: я до безумия рад, что Кшинская не сдается!
— Арина! — зло шипит Петя. — Ты за старое? Может, стоит уже забыть былые обиды и зажить дружно? А, дети? Что думаете?
— Да я всегда был за, вы же знаете, — тошнотворно гогочет Кирилл.
— Никогда! – в унисон ему отвечает Рина. — Жить с гадюками под одной крышей слишком противно и опасно!
— Фи, Рина, какая ты грубая и неотесанная, — вступается Снежана, что-то строча наманикюренными пальчиками в смартфоне.
— Зато вы со своим Киром слишком приторные и лживые! — цедит сквозь зубы Арина и смотрит на мачеху, которая, дописав, наконец, что-то, видимо, очень важное, отвечает мелкой таким же недобрым взглядом.
— Арина, ты ума сошла? — возмущается Кшинский. — Как же я устал за тебя краснеть! Что ж ты за дрянь выросла! Не такой я тебя воспитывал!
— Воспитывал? — Рина удивленно смотрит на отца. — Меня? Интересно, когда?
Вижу, что лицо Пети начинает покрываться багровыми пятнами — он взбешен не на шутку дерзостью дочери, а потому прокашливаюсь, обращая на себя внимание.
— Позже поговорим, — рычит Кшинский, прожигая Арину взглядом, а затем вновь натягивает на себя маску радушного хозяина.
— Кир, познакомься, — Петя по-свойски обнимает пацана, заставляя того оторваться от мелкой и посмотреть в мою сторону. — Это Лерой, наш хороший знакомый и телохранитель Арины.
— Лерой? — нагло ухмыляется ублюдок, а потом начинает, не стыдясь, ржать. – Простите, но когда мать упоминала это имя, я думал, что речь шла о псе.
— Что ж, — улыбаюсь в ответ. — Хочешь, расскажу, где и при каких обстоятельствах твое имя слышал я? Только смотри, после моего рассказа не наложи в штаны, мальчик!
— Лерой! — хором орут Петя и его благоверная.
— Родители, наверно, не в курсе? Давай просветим их, а? С чего бы начать? Может, с «Берлинго», или лучше минуем прошлое и перейдем к твоему условному сроку, о котором отчим ни сном, ни духом?— да, изучая подноготную Кшинского, я узнал много нового.
В помещении моментально повисает тишина, Снежана артистично хватается за голову, с лица Кира тут же слетает дебильная ухмылка, а глаза Пети начинают судорожно скользить по пасынку, ожидая, что тот прояснит ситуацию. Но мне нет до них никакого дела. Мой взгляд устремлен в сторону Рины, которая впервые за несколько дней улыбается мне.
— Я все объясню, — бубнит виновато Кирилл, а я вмиг понимаю, что, желая заступиться за мелкую, только навредил ей.
— За мной, Кир! – рычит Кшинский и в мгновение исчезает в своем кабинете вместе с пацаном. А это означает, что мой разговор с Петей по душам придется отложить!
— Вы жестокий человек, Лерой, — покачивая головой, замечает Снежана, стоит только ее мужу скрыться из вида. — Не разобравшись, вылили ушат ледяной воды на Петеньку. Разве так можно?
— Смотрю, вы в курсе проделок сына? — подхожу ближе, всматриваясь в Кшинскую-старшую, словно вижу эту женщину впервые. — Что же мужу не рассказали сами? Какие могут быть тайны между супругами?
— Амиров! — без тени смущения, осекает меня Снежана. — Вы забываетесь в очередной раз! Как бы он ни стал для вас последним в нашем доме!
— Чувствую, что вам не терпится найти мне замену, верно, Снежана Игоревна?
— Ваша правда! Ненавижу наглых и излишне самоуверенных, — фыркает блондинка. — Но пока Петя не выставил вас за дверь, прошу, соблюдайте приличия и не шляйтесь там, где прислуге не место!
— Лерой — мой охранник и будет находиться там, где ему разрешаю быть я. Так что не лезь, — вступается Арина, а я от удивления приподнимаю бровь.
Правда, Снежана умудряется испоганить и этот момент.
— Девочка моя, не забывай: Лерой рано или поздно найдет себе новый объект для охраны, а ты — останешься здесь, с нами! Думай, милая, прежде чем занимать чью-то сторону. Через час жду тебя на ужин и приведи себя, наконец, в божеский вид!
— Ну уж нет, с меня довольно этого цирка! Да и у меня другие планы на вечер! — отмахивается Рина и разворачивается, чтобы вернуться к себе.
— Настолько важные и неотложные, чтобы пренебречь своей семьей?
— Да, Снежана! Я ужинаю с Макеевым. Папа же так хотел, чтобы мы помирились, поэтому уверена — он не будет против, — обернувшись, бросает Рина, а затем смотрит на меня и уверенно добавляет: — Его самолет приземлился с час назад. Так и быть, ты можешь поехать с нами!
Пальцы медленно скользят по бархатистой поверхности бумажного стаканчика с остывшим кофе. Наверно, с кофе... Я так сильно был увлечён наблюдением за мелкой, что сейчас и не вспомню, что заказал. Да и чёрт с ним, всё равно ничего не хочу! Хотя нет, разбить нос этому смазливому придурку, что так по-свойски сжимает её ладонь, хочу и даже очень. Какого лешего, Макеев так скоро вернулся?
Дождь давно утих. На небе — ни облачка. Наблюдаю за Кшинской, не в силах отвести от ее нежного профиля глаз. Господи, ну почему я так поздно разглядел в этой девчонке свою судьбу? Лучи закатного солнца игриво путаются в ее волосах. Те от каждого дуновения ветра слегка разлетаются, а потом нежно касаются ее шеи, скользя по плечам, и заставляют меня вспоминать, что еще утром на их месте были мои губы.
Глупая! Она все же простила Макеева. Сидит рядом с ним, не сводит с него влюблённого взгляда, слушая очередные простецкие байки, и смеётся. Неужели Арина не видит фальши? Неужели не обманула, говоря, что любит его. Не меня.
Рука нервно приземляется на кожаную оплётку руля. Чувствую, что устал.
Третья ночь без сна.
Слова Рины в голове.
И тот дурацкий звонок от Макеева.
Он её не любит. Играет! Использует! Обманывает! Но не любит! Знаю наверняка...
А она верит. Ему. Не мне. Теперь только так.
На мгновение отворачиваюсь: мысли переполняют! Слишком много информации, чересчур много эмоций. В голове каша, а на сердце — хаос!
Решаюсь сделать глоток. И всё-таки — кофе! Крепкий, горький, остывший. Он отвлекает от таких же мыслей, но, чёрт, совсем ненадолго.
Опять смотрю в сторону дальнего столика на открытой веранде. Сколько ещё они собираются сидеть в этом кафе? Сколько? Времени десятый час. Если не привезу девчонку к одиннадцати, её отец спустит с меня три шкуры. Да и ладно! Уверен, что Кшинскому сегодня не до меня.
Откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза: чертовски неприятно смотреть на чужое счастье, понимая, что своё упустил сам. В этом я мастер!
Тону в своих мыслях, стараясь сосредоточится на главном: кого бы ни выбрала Рина, я обязан защитить ее, а потому в какой-то степени даже рад, что она сейчас под моим присмотром, а не в одиночку отбивается от нападок белобрысой стервы.
— Когда-нибудь кофе тебя погубит, — щебечет нежным голоском Рина и с улыбкой садится рядом. А я завидую ее таланту изображать, что между нами ничего не было, будто несколькими часами ранее она не извивалась в моих руках, не целовала отчаянно и жадно.
— Иди назад, — недовольно бурчу, выполняя распоряжение босса: возить девчонку только на заднем сидении автомобиля, а сам просто не в силах выносить ее присутствие так близко, вдыхать проклятый аромат жасмина и знать, что она больше не моя.
— Лерой, не ворчи, — Рина пристёгивает ремень и с ходу начинает копаться в магнитоле. — Господи, как ты это слушаешь?
Понимаю, что спорить бессмысленно. Завожу мотор и срываюсь с места, постепенно сливаясь с общим потоком авто на трассе. Второй раз за день мы заперты в салоне моего автомобиля. Вот только сейчас настроение Кшинской существенно отличается: она кажется счастливой!
— Помирились?— спрашиваю, заведомо зная ответ.
— Ага! — кивает, расплываясь в широченной улыбке. А у меня всё сжимается внутри от ревности!
Стараюсь не смотреть в её сторону, но тонкие проворные пальчики то и дело мельтешат в зоне видимости, безжалостно бракуя мой плейлист.
— Потому такая довольная? — не выдерживаю её молчания, словно чувствую, что ей есть чем меня удивить.
— Не только,— наконец остановившись на какой-то барабанящей по ушам композиции, отвечает, еле сдерживая рвущуюся на волю радость.
— Что ещё? — стараюсь звучать равнодушно и пренебрежительно.
— Я замуж выхожу, Лерой!
Жесткий удар по тормозам. Ремень безопасности впивается в кожу, а руки — в руль. Авто, встрепенувшись, резко останавливается на обочине, поднимая за собой огромные клубы пыли.
— Повтори! — смотрю на девчонку и мысленно заклинаю ту свести всё в шутку.
— Что со слухом проблемы? — подъедает она, — Паша сделал мне предложение. Я замуж выхожу! Свадьба через месяц!