Глава 22. Согласна

Арина.

— Свадьба? — непонимающе повторяет Лерой, а я стараюсь не встречаться с ним взглядом. Это лишнее. Мне и без того больно. — Зачем, Рин?

— А зачем, Амиров, люди женятся? — натягиваю улыбку, не сбавляя оборотов. Теперь для всех я  счастливая невеста. Особенно для Лероя.

 — Ради семьи, Арин, детей, — объясняет мне, как маленькой, словно я действительно ничего не понимаю. — По любви огромной. Вы же едва знакомы, глупая...

На его лице замешательство, смешанное с чем-то, напоминающим жалость. Пусть так, но я свой выбор сделала.

— Огромная любовь,— замечаю, мечтательно закатывая глаза, — это как раз про нас с Пашей.

Лерой отчаянно качает головой. Не верит. А мне уже без разницы…

 — Ты же Макеева толком не знаешь, Рина! — не унимается Амиров, а я мечтаю, чтобы он замолчал. Я все понимаю! Но и Паша прав: брак с ним — моя единственная возможность почувствовать себя если не счастливой, то, по крайней мере, свободной.

— После свадьбы узнаю, — кидаю в ответ первое, что приходит в голову. — Лерой, ты же сам его лично проверял! Как там: Макеев идеальный для меня вариант? Твои слова?

— Жить ты с моим отчетом собираешься или с реальным человеком?

— Да, что ты прицепился к Паше? Чем он хуже тебя? Красивый, веселый, щедрый. Мне с ним хорошо! В чем проблема?

— Проблема в том, что он тебя не любит! — бьет по рулю Амиров, выплескивая свой гнев. – Как и ты его!

— А вот это, Валерий Таирович, вас больше не касается.

— Дура ты, мелкая! — цедит Амиров, небрежно выезжая с обочины так, что ремень безопасности вновь до боли впивается в кожу.

Наплевав на правила приличия, поджимаю колени к груди и, отвернувшись к окну, смотрю на пролетающие мимо огни ночного города. Лерой, как назло, едет медленно и добивает своим молчанием. Сейчас оно кажется особенно невыносимым и тягучим. Не выдерживаю и прибавляю громкость незнакомой мне композиции в надежде отвлечься, перестать думать, сожалеть, вспоминать. Но доносящийся из динамиков мужской голос, что с надрывом повторяет одну и ту же фразу на английском, точно читая мои мысли, добивает окончательно.

«Я ненавижу в тебе абсолютно всё, 

Так почему я люблю тебя? 

Я ненавижу в тебе абсолютно всё, 

Так почему я люблю тебя?»¹ 

Украдкой смотрю на Амирова, на мгновение воскрешая в памяти наше утро, и хочу в голос орать слова песни, понимая, что как бы ни отрекалась от него, сколько ни обвиняла во всех смертных грехах, другого никогда не смогу желать так, как его. Это наваждение, больная зависимость, сумасшествие.

Я была уверена, что после встречи с Горской в стенах клиники все прошло. Бац! И отрезало! Но как же сильно я ошибалась...

Моя любовь к Лерою сродни проклятию, а ненависть — почище всякого наказания.

Закрываю глаза, мечтая позабыть обо всем, но воспоминания упорно лезут в голову: отчего вся моя жизнь складывается так криво?

Я не планировала видеться с Макеевым. Ни сегодня, ни завтра — никогда! Сколько бы я ни обманывала Амирова, стараясь казаться хоть кому-то нужной, строить отношения с Пашей я не собиралась, пребывая в полной уверенности, что и он тоже. Его звонок после нескольких дней молчания стал неожиданностью, особенно учитывая слова Лероя, что Макеев находился в Москве. И все же я ответила, ощущая за собой толику вины перед ним: мы расстались не на самой позитивной ноте. Вот только в его голосе я не услышала сожаления, в его речи ни разу не промелькнуло «прости».

Макеев как ни в чем не бывало предложил поужинать вместе, сухо бросив, что соскучился, а на мое холодное «нет», лишь рассмеялся и сказал, что все равно будет ждать. Глупое совпадение, но между ужином в компании Кира, переломавшего мне и Поле всю жизнь, и Павла, с которым я сама поступила не очень честно, я без раздумий выбрала второго.

Паша не обманул, я застала его в том самом уютном ресторанчике с открытой верандой на окраине городе, о котором он мне говорил, обещая дождаться. Слегка помятый и не такой лощеный, как прежде, сейчас он казался обычным человеком со своими проблемами, интересами, жизнью. Вот только мне до них не было никакого дела. Лерой был прав: я неисправимо равнодушна к Макееву.

— Думаю, мы оба погорячились, — сидя напротив, с деланным интересом рассматривала меню, лишь бы не встречаться с Макеевым взглядом. Мне и правда было неловко.

— Предлагаю забыть. Я и сам повел себя немного агрессивно, — подперев подбородок ладонями, Макеев с любопытством рассматривал меня. — Глупая ревность! Поверь, все эти дни я изводил себя мыслями, что напугал тебя, обидел. Я не хотел, малышка!

— Пусть так, Паш, только у нас все равно ничего не получится, — отложив меню в сторону, решилась ответить на его прямой взгляд. — Сейчас, по крайней мере, точно.

Наклонив слегка голову набок, Паша по-доброму улыбнулся и кивнул.

— Значит, не сейчас, Ариш, — подмигнул он. — Может быть, позже. Но давай друзьями останемся, согласна?

— Давай, — выдохнула с облегчением, что больше не нужно притворяться влюбленной в него дурочкой.

Слово за слово мы не заметили, как проболтали битый час, обсуждая все на свете. Не помню, в какой момент речь зашла о Кирилле, но только Макеев мгновенно уловил мое сникшее настроение, а потом внезапно предложил:

— Арин, выходи за меня!

— Это шутка?

— Отнюдь, — совершенно серьезно ответил Паша. – Я предлагаю тебе сделку!

И пока я ошарашенно хлопала глазами, Макеев усиленно расписывал мне все мыслимые и немыслимые выгоды этого брака для меня. И надо сказать, он подготовился на славу и во многом оказался прав. Брак с Макеевым мог кардинально изменить мою жизнь, заставить отца взглянуть на меня иначе: не равнодушно и поверхностно, а с заботой и благодарностью; помочь  выпорхнуть из ненавистного дома Кшинских, оставив позади истекающих ядом мачеху и Кира, и, конечно, отпустить из упертого сердца Лероя.

Паша ни разу не заикнулся о любви и даже обещал отсрочить первую брачную ночь настолько, насколько это будет необходимо, оставляя за мной право и вовсе отказаться от нее навсегда. Именно тогда я и поняла, что Макеев никогда не любил меня. Ему был нужен мой отец, точнее,  доступ к его делам: слияние капиталов, совместное руководство, новые проекты, но не я. С другой стороны, меня подобный расклад  вполне устраивал. Я не искала мужа, но брак с Макеевым мог стать тем самым глотком свободы, которого мне так не хватало.

— Вот увидишь, малышка, узнай твоя мачеха или ее придурковатый сынок о нашей предстоящей свадьбе, как их отношение к тебе тут же изменится. Одно дело срываться на беззащитной дочери Пети Кшинского, и совсем другое — на жене Павла Макеева. Поверь, их запал в два счета спадет.

И я согласилась...

— Приехали, — раздается глухой голос Лероя.

Открываю глаза, выныривая из воспоминаний, и тянусь к дверце, чтобы поскорее сбежать от него.

— Скажи ему «нет», — Амиров не просит — требует!

— У меня нет причин для отказа, — парирую в ответ, но тут же ощущаю на своей щеке ладонь Лероя: тёплую и нежную. Он почти невесомо проводит ей по лицу вдоль линии подбородка, зацепляя большим пальцем мои губы.

— Ты ошибаешься, Рина. Как же сильно ты ошибаешься! — сдавленно шепчет Амиров.

Только я не намерена больше поддаваться его чарам, а потому сбрасываю его руку со щеки и, безобразно хлопая дверцей, вылетаю из салона.

На улице давно стемнело.

И хотя наша парковка освещается парой уличных фонарей, местами видимость почти на нуле. Не дожидаясь, пока Амиров вновь царапнет словами, несусь к крыльцу. Но не добежав до него с десяток метров, ногами повисаю в воздухе, спиной ощущая что-то твердое и горячее.

— Куда спешишь, мелкая? — шепчет мужской голос, а я с сожалением понимаю, что на сей раз это не Лерой.

— Отпусти, придурок! — брыкаюсь в руках Кира, но тому хоть бы хны. Он лишь усиливает хватку, сдавливая мои рёбра с неимоверной мощью. Мне больно, но это мелочи. От голоса и запаха сводного брата начинает выворачивать наизнанку.

— А я всё думал, какого чёрта эта шавка вступилась за тебя. А ты просто с ним спишь, да, сестрёнка? — мерзкий шёпот щекочет ухо. Дёргаю головой, чтобы затылком заехать тому по зубам, но в ответ слышу лишь издевательский смешок. — Хочешь, я тоже стану твоим охранником, а?

— Да пошёл ты, урод! — шиплю, продолжая безуспешные попытки освободиться. — Отпусти немедленно!

— А то что? Спустишь на меня своего сторожевого пса? — ржёт Кир, брызгая слюной. — Так он уехал! Теперь ты в моей власти! А я так долго ждал, чтобы наконец расквитаться с тобой. Думаешь, я тебя простил? Ни черта подобного!

— Как же я рада, что наши чувства взаимны!— сбивчиво, пытаясь нормально вздохнуть, отвечаю подонку, который безжалостно продолжает сдавливать мою грудную клетку. А потом, собравшись с силами, начинаю визжать, чтобы привлечь внимание охраны. Кир психует и перехватывает меня в одну руку, освобождая вторую, которой тут же затыкает мне рот. Она липкая, потная, вонючая. От безысходности хочется выть: так противно и мерзко ощущать на себе лапы этого ублюдка.

— Самая умная? — рычит он, костлявыми пальцами всё сильнее сжимая моё лицо. До боли. До красных отметин. До моих слёз. Отчаянно вгрызаюсь зубами в грубую мякоть его ладони. Я не сдамся! Не позволю над собой издеваться! От неожиданности Кир ослабляет хватку, резко выпуская моё тщедушное тельце из своих лап, и я падаю, приземляясь голыми коленями на каменистую дорожку, но встать не успеваю. Этот псих наклоняется ко мне всем телом, а затем наматывает мои растрёпанные волосы на кулак и рывком тянет за них, вынуждая задрать голову вверх, локтем же свободной руки перехватывает меня за горло. — Я планирую задержаться здесь до сентября. Поверь, сестрёнка, ты запомнишь это лето надолго.

Его испещрённая злобой и отвращением физиономия слишком близко. В нос ударяет прокуренное дыхание парня, обезумевший взгляд пустых стеклянных глаз пугает до чёртиков, а его угрозы эхом стучат в голове. Кир стал старше, больше, сильнее, а вместе с ним выросла и его ненависть ко мне. Уроду доставляет несказанное удовольствие меня унижать и наблюдать, как я корчусь от боли. Вот только доставлять его ему я не собираюсь. Сквозь боль, сдерживая слёзы отчаяния, натягиваю на лицо улыбку, а затем смачно плюю в заносчивую рожу Кира.

— Только попробуй, ублюдок! И вместе со своей алчной мамашкой пойдёте на паперть с протянутой рукой! — меня трясёт, а сердце рваными ударами отдаётся в ушах. Господи, когда это всё закончится?

— Сука! — хрипит щенок, освобождая от захвата мою шею, и, обтерев оплёванную рожу рукавом, заносит ладонь вверх, явно планируя влепить мне пощёчину. Внутренне сжимаюсь, готовясь к удару, и непроизвольно зажмуриваю глаза, отсчитывая мгновения до новой порции боли. Но её нет. Зато сквозь необузданное волнение и грохот в ушах слышу голос Лероя, что не скупится на крепкие словечки в адрес моего обидчика, а затем ощущаю свободу от поганых рук сводного брата, но всё ещё не решаюсь открыть глаза.

И лишь когда в шаге от меня раздаётся хруст, а следом болезненный стон, испуганно вскакиваю и осматриваюсь по сторонам: прямо у моих ног лежит Кирилл, который, зажав окровавленными руками лицо, вопит что есть мочи, а чуть дальше, тяжело дыша, стоит Амиров и не сводит с меня встревоженного взгляда. Он осматривает меня с головы до ног, слегка морщась, стоит его взору задержаться на ободранных коленках, а затем подходит ближе и уже привычным жестом убирает с моего лица спутавшиеся пряди волос.

— Всё нормально? — уточняет Лерой, и я киваю.

— Ближайшие минут двадцать ему будет точно не до тебя, — лёгким движением головы Амиров указывает на завывающего Кирилла, а затем берёт меня за руку, крепко сжимая ладонь.

— Пойдём, — Лерой тянет меня в сторону дома. Молчаливо киваю и иду за ним. Тепло его руки согревает, осознание, что он рядом, — успокаивает.

— Вы оба мне за это заплатите! — шепелявит Кир, когда мы по очереди, без зазрения совести переступаем через его развалившееся на земле тело. На его боль мне наплевать, как и на пустые угрозы: рядом с Амировым я вновь становлюсь сильной и смелой.

Лерой ведёт меня за собой молча. Чувствую, как он напряжён, возможно, испуган, но так рада, что он успел, не уехал, не бросил... Хочу сказать спасибо, но во рту пересохло от волнения. Амиров останавливается возле крыльца и, отпустив мою ладонь, делает шаг назад, а я жалею, что не ко мне. Мне резко становится без его близости холодно, одиноко и страшно. Позабыв про гордость, готова подойти сама и обнять, но потом вспоминаю про Горскую и Макеева и тоже отхожу в сторону. Мы слишком чужие для объятий. Амиров просто охранник, просто сделал свою работу...

— Ты поэтому согласилась, верно? — бормочет Лерой, а я не могу сообразить о чём речь. Снова киваю. На автомате, скорее в благодарность за спасение. Амиров засовывает руки в карманы брюк, слегка качается на пятках, а затем делает ещё один шаг в сторону от меня.

— Пусть так, — выдыхает он, полностью погруженный в свои мысли.— Пусть так. Иди домой, Арина!

А затем уходит по узкой дорожке в сторону паркинга, а я потерянно смотрю ему вслед, даже когда его силуэт полностью растворяется в темноте, наконец понимая смысл его вопроса.

— Да, Лерой, я согласилась на брак с Макеевым, чтобы больше никогда не испытывать на себе подобного унижения, а ещё, чтобы забыть тебя, — говорю вслух, заведомо зная, что Амиров уже не слышит, а потом иду в дом.

Стоит входной двери щёлкнуть за моей спиной, выдыхаю: я в безопасности, хотя знаю, что ненадолго. Рано или поздно Кирилл соберёт свою тушку с садовой дорожки и захочет отомстить. С новой силой, возможно, еще более извращенным способом. Эти минуты тишины — не спасение, они лишь отсрочка неизбежного. А потому бегу к кабинету отца — я обязана ему всё рассказать! Пусть поднимает охрану, просматривает камеры, но он должен знать, какого гадёныша пригрел на груди.

Вот только отца в кабинете нет, как, впрочем, и в гостиной, и на кухне. Сегодня, как назло, он решил лечь пораньше, а чёртова Снежана, конечно, меня к нему не пускает.

«Совсем с ума сошла, Рина! Отец спит! Всё завтра! Всё утром!»

Она будто не видит моих слёз и размазанной туши, словно не замечает, как меня всю колотит, и совершенно не слышит, как сильно сорван мой голос. Снежана просто закрывает перед моим носом дверь в спальню отца, в очередной раз лишая поддержки самого близкого человека. Прислонившись к стене, медленно сползаю вниз, на корточки, и беззвучно плачу, не понимая, за что мне всё это… Но долго раскисать не получается. Буквально через десять минут слышу щелчок замка, а следом омерзительный голос сводного брата:

— Сестрё-ё-ёнка! — завывает он, и сердце уходит в пятки: здесь, в стенах родного дома, за меня некому заступиться...

Смахиваю слёзы, ещё больше размазывая по лицу тушь, и бегу к себе.

Дверь в свою комнату закрываю на ключ и, на всякий случай подпираю стулом, но даже это не помогает успокоиться. Сейчас, как никогда раньше, мне нужен отец, чтобы заступился, чтобы обнял и пообещал, что всё будет хорошо. Вот только папе вновь не до меня.

_____

¹ —  перевод с английского. Three Days Grace " I Hate Everything About You