Глава 13 · Жизнь

От тридцать пятого дерева до тридцать шестого я насчитала ровно десять шагов. Урсала утверждала, что должно быть одиннадцать, но я считала, что лишний шаг мало значит, тем более его можно списать на разницу в росте. Бабушка ниже меня, вот и шагов у нее выходило больше, объяснение простое.

Земля у тринейр бугрилась мшистыми кочками, ноги то и дело попадали в мягкие ловушки, но моя голова была занята другим, тайно-сладким, и я никак не желала отвлекаться на деревья. Я представляла, что иду по лесу не одна; что шагаю, а по пятам за мной следует пристальный взгляд. Его взгляд. В воображении ограничений нет, можно представить даже того, кого нельзя, даже того, с кем нет шансов. Фантазия возбужденно бурлила, создавая иллюзию, в которой он идет за мной, увлечен именно мной и именно за мной следит горящими глазами. Никто не замечал, а он — видит. А я… А я — живая, счастливая…

Я думала об этом, когда шла по лесу. Старалась даже шагать так, будто он видит, крутила хвостом. Думала о том, что можно было бы пойти искупаться… Навоображалась так, что начала физически ощущать присутствие наблюдателя. Несколько длинных протяжных минут я с удовольствием варилась в этом чувстве, когда за спиной резко и громко хрустнула ветка.

Звук впился в спину до хребта, я вынырнула из грез, резко оглядываясь.

«Кто здесь⁈»

Нет, я не успела разглядеть, но мне показалось… показалось, что там за деревом — он. Это кажущееся и неподтвержденное показалось таким страшным, что в голове вспыхнуло одно:

Бежать!

Тело рвануло вперед раньше, чем я успела подумать, что делаю. Встречаться с ним сейчас размякшей и расслабленной, я была не готова, не могла, это слишком…

Скорее!

Я взрослая-взрослая, я делаю, что надо, веду себя как надо и как должна, но когда дело доходит до тайного и мягкого, я никакая не взрослая, я такая, какой родилась. Мне надо унести моё мягкое и тайное, запереть, спрятать, оградить, чтобы никто не увидел и не задел, не ударил точно туда.

В панике я сиганула через овраг, петляя, долго летела через тропы, через ручей прыгнула несколько раз, сбивая со следа. Остановилась только когда выдохлась. Лес мирно и лукаво оглядывал меня со всех сторон. Тихо. Гнался ли за мной кто? А был ли кто?

— Вот дура… — в сердцах сказала себе, тяжело дыша. — Размечталась…

Соображая, видела ли я кого-то или нет, и поминутно оглядываясь, я уныло и безнадежно направилась домой.

С того ошеломительного дождя, когда выяснилось, что Дрей — высший Волк, мне стало легче. Да, я выдохнула. Глядя на высшего Волка, стоявшего на помосте в простой серой рубахе, я отчетливо поняла, что мне с ним точно ничего не светит.

Князь, высший Волк, вожак… У меня с ним нет и не было шанса. Его статус означал, что я нисколько не ошиблась в словах и даже больше — могла говорить или не говорить, что угодно; могла делать или не делать, что угодно, как угодно; не было смысла пошагово разбирать свои действия в поисках той роковой ошибки и не укорять за сказанное. За несказанное — тоже. Я ничего не потеряла, ведь шансов у низкородной и немолодой нет. Можно было больше не пытаться строить из себя девицу на пятнадцать лет моложе, не мучиться с прической, вертя ленточку на волосах, не предлагать себя, ослабляя вырез на рубашке. Я снова стала собой, вернулась в обычный облик, снова ни на что не надеялась. Из страшного, зыбкого и неуверенного «а вдруг», все стало ровно и уверенно безнадежно как обычно. Мама, Рикон, кухня, огород, соседи, хорек, будь он неладен. Обиходить, приготовить, поднять, отнести, позаботиться, не забыть… А высший Волк — там, высоко-высоко, такой как я не дотянуться, только смотреть. А калитка… Что «калитка»? Там все показалось. Он просто очень хороший.

Дни потекли обычным чередом, и все стало как раньше, кроме одного. Я перестала быть мертвой.

Я стала живой.

Ощутила я это совершенно отчетливо ночью, после судилища. В тот момент было темно. Я лежала в кровати и попеременно перебирала воспоминания: неизвестный бандит около ручья, пепельная макушка высоко на соломенной крыше, лицо, склонившееся надо мной в темноте, капелька пота, бегущая по загорелой шее; шрам, кривящий щеку, руки, глаза, губы, глаза, губы… Воспоминаний оказалось много, я перебирала их, как драгоценности, разглядывала по секундам, перекладывала туда-сюда, додумывала и вдруг обнаружила, что у меня в груди живет сердце, которое очень-очень много чувствует. Может и не сердце… Может вся я так много чувствовала, не разобрала, да и неважно. От счастья я беззвучно рассмеялась прямо там, в темноте, на подушке. Как дурочка лежала и смеялась, затыкая рот одеялом. Годами не было ничего, и вдруг стало много.

Живая, живая!

Следующее утро стало для меня особенным. Там, где не было жизни, она появилась. Она проступила в желании подвязать косу ленточкой, и я подвязала, понимая даже, что он не увидит, да и нечего ему показывать. И с мамой было легче, мы почему-то не препирались, а поговорили — вроде ни о чем, но как-то легко и радостно. Рикон помог мне вытащить ее на кухню, мы вместе замесили хлеб. Я — делала, мама — тоже немного помогала здоровой рукой, Рикон таскал сырое тесто, пеструха тянула шею от окна, пытаясь достать кусочек, мама гоняла ее — и во всем этом была жизнь и радость, которых раньше не ощущалось. А когда сын пожаловался, что из-за высшего Волка ребята теперь боятся бешеную траву даже трогать, и всю ночь полоскали в ручье рубашки и штаны, мне совсем хорошо стало. Я опять засмеялась, теперь громко, со звуком. Все посмотрели на меня очень удивленно, а я никак не могла остановиться, потому что стала живее всех их.

Когда живая, сил много и на все хватает. Они бьют откуда-то изнутри как исток, не кончаются. Откуда? Почему раньше не было? С такими силами можно за день дом перестроить, все, что угодно сделать. Я дочиста переполола огород и не устала. Жизнь забила из меня, засияла как солнце. Мне казалось, что она сочится через глаза, пробивается из-под ногтей и когда я открываю рот. Поэтому я старалась меньше открывать рот и меньше смотреть всем в глаза, чтобы меня случайно не раскрыли.

Где исток я, конечно, знала. Он там — на другой стороне улицы, а может даже проходит мимо моего дома. Он — близко. Он — есть. У меня не имелось надежд, но вместо них было много, очень много — его большая рука на спине; одеяло подоткнутое; жесткие костяшки на щеке, касающиеся нежно-нежно. «Кувшинка» еще. С этим я могла что угодно представить.

— Чего эт с тобой, Риска? Щеки как ягодой натерла, улыбаешься… В высшего Волка, что ли влюбилась? — с интересом спросила меня мельничиха, когда я дошла до нее, чтобы взять муки. Деревянное колесо с шумом крутилась под струей воды, поэтому мельничиха не говорила — кричала. Она уже и без колеса кричала — привыкла.

— Скажешь еще! — прокричала я в ответ, еще больше краснея от досадной мысли, что она так легко и метко попала с догадкой. — Других дел полно, не до мужиков… Выспалась! А щеки… Огород полола, и вот, потерла неудачно, выскочило раздражение!

Объяснение я продумала заранее.

— А-а! А я подумала, что ты со всеми… — откликнулась мельничиха, и оглушительно засмеялась, перекрывая даже шум колеса. — Девки в деревне все как взбесились, табуном за Дреем ходят, пытаются хоть кусочек себе отщипнуть. Засады строят. Кого только за него не сватают уже! Нам с тобой и ловить нечего!

Крупная и сильная, она была вдовой, старше меня лет на пятнадцать. Меня дернуло ее «нам».

— … хотя можно огреть его мешком муки, притащить и заставить жениться. А, Риса?

Я посмеялась вместе с ней, но с того разговора на мое счастье попал раскаленный уголек.

Я вдруг представила, что будет, если он уедет.

Еще хуже, если не уедет, женится… Или не хуже?

А что хуже?

Он жег и жег, этот уголек, прожигал слои кожи, заставлял думать уже не о счастье, а о несчастье, и никак не желал тухнуть, терзая и мучая.

Домой я вернулась раздраженной, и немного грустной. Еще и увидела издалека стайку девиц, слоняющихся около дома Урсалы. Настроение мне они не прибавили. Дуры! Что среди них нет ни одной достойной такого как Дрей, я знала. Делия красивая, но хитрая, ей бы Змеей родиться, ему с ней плохо будет. А Кира добрая, но нудная. Как начнет в подробностях сны рассказывать, так хоть помирай наяву… А Мирия вообще… Смех у нее некрасивый, вот что! Сердито бросив на стол добытый в лесу пучок дикой капусты и пригоршню грибов, я засучила рукава, принявшись яростно резать и кромсать. Потом услышала за задней калиткой свист.

Руки сжались в кулаки сами собой. Свист никогда не предвещал хорошего. Им подзывали друг друга дружки Рикона, им пользовался Шир со своей шайкой, свистел надоедливый и непутевый пропойца, праздно шатающийся по дворам, в поисках собеседника или с просьбами взять в долг.

«Ух я вас!»

Распалившись, я выхватила из очага занявшееся полено и наперевес с ним кинулась к заднему входу, твердо решив отвести душу на любом, кто бы не пришел свистеть не вовремя. Вот только там стоял не Шир, не наглый Волчонок и не пропойца. Там непринужденно возвышался Дрей.

— Ты? — только и вымолвила я.

Дрей вопросительно поднял брови, с большим интересом посмотрел на дымящееся полено, которое я зажимала в руке, и широко улыбнулся.

— Умеешь горячо встретить… Угостишь водичкой, Рисания? Сложная охота вышла, побегать пришлось, — непринужденно попросил мужчина, сверкнув серыми глазами. Взгляд показался мне многозначительным. Или нет? А если «да», что именно он значит?

Оторопев на секунду, я машинально кивнула, немного попятилась и на негнущихся ногах вернулась в дом вместе с поленом.

«Пришлось побегать?»

Конечно не могло быть такого, что Дрей случайно зашел ко мне именно сейчас. Значит там в лесу… Это был он, не воображение? Или не он? А если он, значит — следил? Значит, интересуется? Нет, не может быть… Случайность, совпадение…

«А если — нет?»

С этой мыслью я обнаружила себя около кувшина. На лице гуляла глупая улыбка. Мысль о том, что Дрей мог за мной идти, травинкой ласкала кожу изнутри откуда-то. Щекотала, волновала…

— Риса? Кто там? — меня привел в чувство голос мамы.

— Сосед! Воды попросил. Сейчас дам ему! — поспешно крикнула я, быстро схватила кружку, так же быстро плеснула туда воды, разлив половину. Вода намочила руки, струйкой полилась на деревянный пол. Матюгнувшись, я вытерла руку, и быстрым шагом вернулась, заодно пытаясь стереть с лица глупейшую из улыбок и вернуть лицу защитное выражение крайне занятой делами взрослой женщины. Не знаю, получилось ли — лицо не очень слушалось.

Мужчина ждал, непринужденно стоя около входа в огород. Калитки с этой стороны вовсе не было, ее заменял грубо сколоченный деревянный щит, опирающийся на две старые опоры. Щит сколотила я — чтобы куры не убегали. Дрей задумчиво пошевелил посеревшие от времени доски.

— Благодарю, — сдержанно сказал, принимая из моих рук кружку. Мы коснулись друг друга кончиками пальцев. Я вдруг отдернула руку, застеснявшись как девчонка.

Да что со мной?

Дрей усмехнулся, поднося кружку к губам. Пил он жадно, и не просто пил… Приникнув к кружке, мужчина с меня глаз не сводил. Ответный взгляд я пыталась держать, но не смогла, отвела глаза. Слова куда-то исчезли, вот же… А какие слова? В последний раз он спрашивал, что у меня с Широм, и потом — ничего… Глянула на топор, висящий на его поясе. Легкий, одноручный, боевой, явно не дрова рубить. Длинная ручка касалась бедра. Левой рукой Дрей держал тушку небольшого щетинистого кабанчика, которого для удобства подвязал за ноги крепкой лозой. Пасть порося была приоткрыта. На нижней челюсти тускло блестели заостренные грязно-желтые клыки.

— Сложный кабан? — спросила то единственное вежливое, что придумала.

Дрей цокнул уголком рта, взвесил на руке кабана, подумал.

— Не он… Другую поживу взять хотел, интереснее, но случайно спугнул, — он медленно вернул мне кружку. — Пока гнал, понял, что пуганая. Близко не подпускает…

Чем дольше он говорил и смотрел на меня, тем больше пересыхало во рту. Не в силах поднять глаза, я крутила в пальцах пустую кружку. На дне блестела единственная капелька воды. Ужасно хотелось осушить эту капельку, хотя бы губы промочить.

— Загонять не хочу, покараулю пока, — добавил Дрей. — Может сама на меня пойдет.

— Кто ее знает… С такой тяжело, — опустила глаза.

— Зато интересно, — услышала мужское.

Уверенности, о чем мы именно говорим, не было. Было ощущение, что под одними словами идут другие, несказанные.

— А ты ее оставь, — сипло посоветовала и сказанному, и несказанному. — Зачем силы тратить? В лесу много другой поживы.

— Да, — согласился Дрей, разбивая мне сердце этим кивком и согласием. — Да, есть много проще. Но дело не в этом.

— А в чем?

— В том, чтобы брать то, что нужно, а не то, что попалось.

Я спрятала за спиной вдруг задрожавшие руки.

— Может привадишь… — тихо сказала.

— Может, — повторил Дрей за мной, кивнул, затем перевел взгляд на дом за моей спиной и странно произнес:

— Огонь.

Он одним движением перемахнул через забор.

— Что… — не разобралась я, оторопев от резкой перемены. Глянув в окно кухни, увидела и, наконец, почуяла душный дым.

Пожар⁈

Рванула за ним. Дрей влетел в дом первым и обнаружил прямо на кухонном столе забытое мной полено, которое я бездумно положила на сухую тряпку, а она, конечно, занялась. Мужчина решил вопрос секунд за пять: руками сгреб полено с полыхающей тряпкой и выбросил в очаг. Остатками воды из кувшина залил уже тлеющий стол. Маленькую кухню наполнял белым дым. Я успела только оглядеть черную отметину и сказать: «Ой», когда Дрей повернулся на меня.

Достаточно рослый, чтобы возвышаться надо мной на добрых полголовы, а я не маленькая, высокая, выше многих… Я вдруг подумала, а что если сейчас его ладонь ляжет на мою шею, а тело притиснет к этому мокрому столу и… Мне показалось, что в прозрачных глазах мужчины тоже мелькнуло что-то такое, когда все испортила мама.

— А что там? Риса? Мы горим? Горим? Ой, я знала, что мы сгорим!

Молча глянув на меня еще раз, Дрей поставил на стол кувшин и развернулся к комнате мамы.

— Сгореть не позволим, — громко произнес он, резко меняя голос на шутливый. В комнату заходить не стал. — Дымок это был, дамиса. Поленце выглянуло, так я ему уже по носу щелкнул.

Мама охнула, я очнулась.

— Мама, это Дрей! Он…

— Охотник я, мяса принес, ухожу уже, дамиса. Не беспокойтесь! А ты не спорь, — он вполголоса предупредил мою попытку отказаться. — Мало ты Урсале носила? Прими за добро. Я себе еще возьму — поживы в лесу много.

Кивнув, мужчина уверенно вышел, оставляя меня в растерянном недоумении.

«Он сейчас о… том или не о том? А перед этим?»

— Дрей — этот не тот ли высший Волк? — возопила мама из комнаты.

— Тот… — упавшим голосом произнесла.

Снаружи раздался дикий куриный крик, квохтанье и откровенный смех. Я поспешно выскочила на крыльцо. Там Дрей уже держал пеструху за бочок и пытался гладить по голове. Курица сучила лапами, пыталась клюнуть нависающую над собой руку и непрерывно возмущалась.

— Держи свою сторожевую… — Дрей передал мне птицу. — Петуха ей надо хорошего… Не пугливого.

Ответный вопль пеструхи прозвучал как проклятие. Я скорее закрыла ей клюв. Уже не задерживаясь, Дрей развернулся к выходу и только оттуда оглянулся, будто что-то вспомнил.

— Когда крышу стелил, слышал, как ты с бабусей шаги между деревьями обсуждала. Что за дело, расскажешь? — небрежно спросил.

Прижимая к животу теплую квохчущую пеструху, я замялась. Снова отказывать в объяснениях не хотелось, но и говорить я не могла.

— Не могу рассказать… — призналась и поспешно пояснила. — Не потому, что не хочу — бабушка просила не говорить. Это ее дело, я ей только помогаю. Сам ее спроси…

— Понял, спрошу.

Мужчина направился к калитке.

— Только осторожно спрашивай! — предупредила в спину. — Не напрямую, а то не скажет. Потихоньку, помягче. Она не любит, когда над ее думками смеются. Они важны для нее…

Дрей оглянулся через плечо, показывая в профиль чуть кривоватый нос и правую щеку в шрамах.

— А почему нельзя говорить напрямую, Риса?

От вопроса я немного растерялась. Но Дрей ответа ждал.

— Тайное на широкой дороге не прячут… — я, наконец, нашла, что сказать. Не знаю, глупое ли, не успела сообразить.

В ответ Дрей только хмыкнул, как-то недовольно скривился, но ничего говорить уже не стал, пошел прочь. Глядя на удаляющуюся мужскую спину, я взволнованно сжимала в руках пеструху. Что думать теперь — окончательно не понимала.

«Так я Дрея видела в лесу или нет? Что было-то?»