Глава 15 · Тайное

Тайное на широкой дороге не прячут.

Сказала же… Прячут! Прячут везде, прячут там, где все видят, но не замечают; держат демонстративно, нарочито. Не прячут на широкой дороге… Надо было иначе сказать! Эх, Риса-Риса…

Я еще думала о сказанном, перебирала каждое слово, когда пришел Рикон. Он с детства рос гулеваном. Дома сидеть не любил, обожал гулять — и не один. Всегда ходил с компанией. Сегодня вернулся мрачным как туча, и сразу прошел в свою комнату, даже не пытаясь хотя бы формально поздороваться или изобразить улыбку. Такое поведение не было для Рикона чем-то новым. Я смутно припоминала, что и сама когда-то вела себя так же. Не точно так, конечно. Но я помнила ощущение, что меня никто не понимает, что все говорят не то. Помнила и вечное глухое недовольство родителями. Их вопросы казались мне глупыми, мещанскими; они вечно спрашивали одно и то же и никогда — о том, что мне нужно. Со временем оказалось, что я веду себя так же и получаю то же самое в ответ.

Через несколько минут Рикон из комнаты все же вышел. Встал в дверях на кухне, ожидая, что я начну разговор. Сам его начинать он не любил.

— Ты не в настроении? — спросила, уже чуя проблемы.

— Да, — нервно ответил. — Дрей этот… По шее надавал.

Я замерла, держа в воздухе ложку, которой помешивала суп.

— Дрей? Тебе⁈ — вопросы смешивались со злостью и беспокойством.

— Мне! Всем нашим!

— За что? — нахмурилась. — Что вы натворили?

— Да не за что! — сын на секунду ощетинился. — Мы просто сидели. Я думал, он другой, а он… Такой же, как все!

Пожала плечами, примерно представляя, как выглядит сыновье «просто сидели».

Просто сидели и били окна? Просто сидели и пытались сломать крышу землянки? Просто сидели и пытались развести такой костер, который может сжечь лес?

Одна моя часть разумно предполагала, что Дрей вряд ли мог выдать тумаков просто так. Вторая — меньшая часть — находилась в противостоянии с первой, активно сочась возмущением.

— Хоть высший, хоть не высший, мальчика бить нельзя! — выкрикнула из комнаты мама. — Завтра же пожалуюсь! Ишь какой!

— Н-да, — я поморщилась, представляя процесс. — Мам, я сама разберусь.

— … он сказал тебе передать, что с Урсалой договорился, — добавил сын. — Завтра на рассвете будет в лесу, просит помочь. Что это значит? О чем он?

В груди стукнуло, пальцы сами собой разжались, я уронила ложку. Звонко брякнув об пол, она укатилась под стол. Пытаясь скрыть смущение, я наклонилась, нащупала ложку. Мысли гурьбой спотыкались об предположения.

— А, это… — я выпрямилась, формулируя ответ на ходу. — Дамиса Урсала просила меня приглядеть за ее любимым местом, а я теперь князю это место покажу. Чтобы он приглядывал. Заодно поговорю с ним про ваши шеи.

— Ясно, — Рикон вроде бы удовлетворился объяснением, но никуда не ушел. Помявшись на месте, резко спросил.

— Дрей мой отец?

Я вздрогнула — от предположения, от темы, от вопроса… От всего сразу.

— Что? Нет!

Ложка перемешивала суп, создавая водоворот. Опустив глаза на варево, я водила рукоятью по кругу снова и снова, молясь, чтобы Рикон перестал спрашивать.

«Пожалуйста, пожалуйста…»

— Ты говорила, что мой отец высший волк, — сын продолжал безжалостно говорить. — Дрей — высший волк. Он мой отец?

Ложь вернулась как отогнутая ветка, и больно хлестнула по лбу. Я надеялась, что сын забыл эту сказку и свой вопрос, но по ярким и отчаянным глазам поняла, что он не забыл ни то, ни другое.

— Нет, Рик… Не Дрей, — сказала, как можно мягче.

На поверхности супа надулся пузырь, который лопнул и обжег мне наружную часть руки. Я даже не почувствовала ожога, потому что увидела, как Рикон болезненно скривился, как боль снова мелькнула в его взгляде. Я знала, что виновата в этой боли, и от осознания было хуже всего.

— Не Дрей? — он спросил еще раз, явно надеясь на другой ответ.

Я посмотрела на сына. Он вырос уже почти с меня ростом. Не взрослый, только почти взрослый. Но уже не ребенок.

— Нет, — вынужденно повторила. — Прости.

— Ты вечно врешь! ВЕЧНО ВРЕШЬ! — вспылил Рикон, и громко топая, быстро вышел. Резко хлопнул дверью комнаты, заставив содрогнуться дом — и меня.

— Рик… — я пошла за ним, постучала, уперлась лбом в дверь. — Рик, зубастик… Прости.

«Прости, прости, прости…» — хотелось повторять бесконечно, но это бы не помогло, не могло помочь, потому что извинения не помогают. Они не значат совершенно ничего, если не могут исправить.

— А я говорила! — подлила масла в огонь мама. Она все слышала из своей комнаты. — Говорила, что нельзя утаивать, а ты…

Не в силах выносить очередной наставительный монолог, каждое слово которого я знала наизусть, молча вышла наружу. Только, когда захлопнула дверь, поняла, что тоже спряталась от матери. Точно как Рикон от меня.

А разве мама может мне иное сказать? Не может… Я надеялась, что Рикон со временем тоже поймет, что и я не могу. Но он мальчик… Сможет ли осознать, что не все можно сказать?

Потому что я действительно не могла.

Задрав голову, молча переглянулась с небом. Старая история никак не забывалась, всплывала снова и снова. Я бы хотела, чтобы она исчезла, осталась лежать на дне моей жизни и не поднималась наверх, но она плавала, не тонула… Держалась как вздувшийся покойник на воде и никак не уходила под воду, что бы я ни делала, как бы сильно я не молчала.

Я помнила то небо, что черной глыбой висело надо мной шестнадцать лет назад. Глядя на него, я гадала — упадет ли небо на меня сегодня или нет? Похоронит ли под собой, закроет ли глаза и рот своим бесконечно-черным, выдавив мою кровь и остановив дыхание? Руку под тем небом мне тоже жгло — я хорошенько натерлась полынью, чтобы скрыть запах от хороших носов. Едкий сок попал на ссадину и она тонко щипала оттуда: пип-пип. Боль любит петь длинные песни.

Тогда я сидела в засаде три дня. Ждала Шира. Ежеминутно трогая нож, я просила его, чтобы он подчинился руке, а руке приказывала быть твердой. Еще я просила ветер, чтобы унес мой запах, а лес умоляла укрыть мои следы.

Я не могла позволить, чтобы все узнали. Я решила сделать так, чтобы никто не узнал — так, будто ничего не было. Я дождалась момента, когда Шир отбился от дружков и остался один. Он почти всегда ходил с ними, но я была терпелива, и — дождалась. Одна из ночей, смешанная с брагой, победила их всех. Трое уже храпели, четвертый клевал носом, а Шир отошел в сторону.

Наконец-то!

Ночь была темной. Воздух холодил кожу уже совсем по-осеннему, но я не чувствовала холода. Я кралась к мужчине со спины. Он шатался, едва держался на ногах, пока расстегивал штаны. Лес меня не предал, ветер тоже, рука осталась тверда, а нож — остр. Ни одна веточка не щелкнула под стопой. Шир не почуял, не услышал — вздрогнул только, когда я уже пнула его под колено, а затем в спину. Когда мужчина рухнул вниз, я приставила к его шее лезвие.

— Ты знаешь, что я сделаю, — прошипела ему на ухо.

Он замер. Моча лилась на траву еще несколько секунд.

— За мной пришла… А я думал, меня уже в селе ждут… Ну давай, чего уж… — Шир тянул слова дольше обычного. — Дава-а-ай.

Я десятки раз представляла, как сделаю это. Не колеблясь, я надавила. Лезвие разрезало кожу. Хрипло хохотнув, Шир затих, сглотнул.

— У тебя два варианта… Первый: смерть. Второй: ты клянешься на крови, что никому не скажешь и не намекнешь о том, что сделал. Ты больше никогда не тронешь меня и никого из моей семьи. Ничего не сделаешь.

Шир молчал. От него сильно несло брагой. Не думаю, что он вообще соображал в тот момент. Пришлось пнуть, чтобы заговорил.

— О… — лежа щекой на траве, он чуть повернулся. — Убьешь — тебя казнят, Волчица.

— Неплохая сделка за твою смерть…

— Режь тогда! — выпалил он. — Ну? Режь!

Я слышала бахвалистые нотки в голосе. Шир не верил, что я смогу. А может, все еще не соображал. Он ошибался: в тот момент я была готова к смерти как никогда.

— Спасибо… Ты еще будешь дышать, когда отрежу твой член и затолкаю его тебе в рот, — благодарно пообещала я и нажала на лезвие.

— С-сука! — тут же прошипел Шир. — Стой. Хорошо. Хорошо… Я скажу, что хочешь. Плевать! Если ты сама поклянешься, что не сболтнешь.

Я чуть не рассмеялась, осознав, что он сам боится огласки и наказания. Желание исполнить угрозу в тот момент стало так велико, что я кивнула с сожалением.

— Договорились, ублюдок.

Кровь Шира щедро катилась по горлу, когда он клялся. Он поклялся на крови, что никогда никому не скажет и не намекнет, что между нами что-то было или могло быть. Никогда не применит силу против меня и моей семьи. Я поклялась, что не скажу ни одной душе. Лес выслушал нас, земля проглотила кровь.

С того момента между нами осталось только глухое ничего. Даже стертого прошлого не осталось, потому что отныне в том дне царствовала пустота, закрепленная на крови. Никто не посмотрит на меня, зная, что со мной произошло, потому что никто не будет знать. Никто не вставал у меня на пути, никто не смог мною воспользоваться, у меня никогда ничего не было и не будет с Широм.

Через два месяца я поняла, что беременна.

Живот знакомо потянуло. Очнувшись от воспоминаний, я прислушалась к себе, вспомнила, какой сегодня день, и расстроенно ругнулась.

«Сегодня⁈ Проклятье!»