Глава 19 · Эфирные очертания

В маленьком селе все на виду. Все глядят в окно, отлично слышат, чем живут соседи, что, и в каких объемах выращивают, как громко ругаются, как часто плачут. Никто и ничто не скроется от односельчан. А если они о чем-то не знают — то придумывают. Это и становится правдой.

Я знаю, что дамиса Дайнира завтра днем идет в поле ягоду собирать. На самом деле она только будет делать вид, что собирает ягоду, потому что знает — завтра сосед ее внука поедет через поле с мельницы. Вот она и прикидывает, что он ей муки отсыплет. Сосед ее внука едет на мельницу, тоже зная, кого встретит на обратном пути. Но он поедет именно завтра, не изменит дня, потому что его друг уже приготовил целую флягу настойки, и Дайнира об этом знает. В Стае никто и ничто не скроется, не сможет. Все на виду, все на слуху, все можно почуять, узнать и разнести. Поэтому каждый из нас хранит в тайне то, что Стая узнать не должна. Не одна я такая.

Я и хотела, и боялась, что Дрей может обозначить то самое «что у нас дальше» прямо сейчас, на подходе к селу. Боялась, что он сделает это, не чувствуя хрупкости только что взошедшего ростка. О чем взрослые могут договариваться? Кто мы, что мы друг для друга, что будем делать, как встречаться, в какое время, на какое время — простые практичные темы. Но все получилось тихо, без слов и совсем естественно: не сговариваясь, мы кивнули каждый на свою сторону и разошлись к своим домам разными дорогами. Мы не обсуждали завтрашний день, не договаривались о следующем шаге, не пытались обозначить, что друг от друга хотим получить и можем дать. Может, Дрей тоже не знал, что сказать. А может знал, но не сказал. А может ему было нечего говорить? Не знаю. Спрашивать, и говорить самой было рано, так я чувствовала.

Одно неловкое движение, одно бесцеремонное слово для хрупких, только что созданных отношений — смерть. Это ведь даже не отношения, а только их эфирные призрачные очертания, у них еще нет каркаса и стойкости. Брякни грубое, лишнее — и они упадут. Даже толкать не надо, тяжести слова хватит. Развеются, рассыпятся, так и не нарастив стен и хоть сколько-нибудь крепкого основания.

…единственное, что мы сделали перед расставанием — обменялись взглядами. И наши пальцы никак не хотели расставаться. Этого уже много. Пальцы, которые не хотят расставаться — это уже как тринейра, разве нет? Или мало?

— Что ты так долго? Ба болтала, вообще не затыкалась… Еще и спрашивала! Я чуть сам себе горло не перегрыз! — недовольно буркнул Рикон, выпрыгивая из дома сразу, как скрипнула калитка. Судя по утомленному виду, с бабушкой сын провел почти неделю. — Поговорила с ним?

— Поговорила… — с глупой улыбкой произнесла я, еще не вернувшись в облик матери. Услышав мой голос, навстречу выбежали некормленные куры и красноречиво вылупили глаза.

— И что? Согласна? — донесся до меня голос сына.

— Согласна… На что? — сбросив мечтательную улыбку, я очнулась, воззрившись в требовательные карие глаза сына. Криво подстриженный его чубчик воинственно торчал вверх как у хохлатого скворца.

— Что он ни за что нам по шеям надавал! — воскликнул Рикон, размахивая длинными худыми руками. — Вот совершенно ни за что! Мы ничего такого не делали! Да же?

Тут я поняла, что ни о каких намыленных детских шеях я Дрея не то, что не спросила — я о них думать забыла. Но говорить об упущении сыну было нельзя.

— Согласна, что по делу дал, — не моргнув глазом, заявила. — Нечего безобразничать, меру надо знать! Останавливайся вовремя, и не будет тебе по шеям, да?

Как Рикон со своими «безобразничал» я понятия не имела. Но вряд ли они с дружками сидели под кустами как скромные невинные зайчики.

— Балда! — фыркнул Рикон, отстранил мою руку и широкими шагами проследовал вон. — Ты вечно против меня! Лучше сама себе шею намыль! Воняешь!

Бросив обидное напоследок, он калитку даже открывать не стал, перемахнул через забор.

Покраснев, я зачем-то прикрыла шею. Рикон почуял… Верные выводы он вряд ли сделает, и уж точно никому не скажет. Но смыть запах надо было как можно скорее. Не заходя в дом, я скорее кинулась в мыльню, пристроенную к дому. Там, в темной низкой и холодной комнатке, сбросила одежду и несколько минут ароматной травяной вехоткой торопливо оттирала с кожи поцелуи.

…а шею он целовал много, зацеловывал. И плечи, когда рубашку вниз потянул, и ниже… До груди почти добрался. Улыбаясь, я стирала следы не жалея — они уже просочились через поры, протопили подкожный жир, впечатались в мясо и торжественно горели на костях жаркими печатями. Каждая «печать» значила, что я еще жива, что я еще хороша, что и у меня еще есть надежда, а не только ежедневное угасание. Я даже пыталась сосчитать, сколько поцелуев мне подарил Дрей. Если больше не будет, если считать по одному поцелую в день, хватит ли мне запаса на будущие годы? Ведь может же больше не быть? Может… Потому что поцелуи — хоть и немаловажны, но не так много значат. Он сам сказал, что это мелочи. Потому что совместная прогулка — не повод говорить об отношениях. Потому что он высший Волк, а я низкородная Волчица. Потому что любая из причин может затоптать только что проклюнувшийся зеленый росток, которому достаточно одного сквозняка, чтобы увянуть. Я мысленно укрыла росток за собой.

…если выданный сегодня аванс распределить по одному поцелую в день, может быть, мне хватит на год жизни.

«Нет, конечно же еще будет», — успокоила себя, вспомнив улыбку Дрея. Улыбка утешала, обещала — и обещала много… И еще вот это смешное: «Переделаю». Я тихо рассмеялась, вспоминая «первый» поцелуй. Технически рука на груди была наглостью. Но у Дрея наглость почему-то получалась не грязным пошлым намеком, а иной, естественной… Здоровой, что ли. Я коснулась груди. Почти мальчишеская шалость, но рука уверенная и взгляд при этом…

Из мыльни выходить не хотелось, но все же пришлось. Мама, куры…

Когда я уже чистой — не догадаешься, что делала утром! — заходила в дом, меня немедленно атаковал взволнованный матушкин голос.

— Рисания! Наконец-то! Слышала, что произошло?

— Что? — старательно спокойно уточнила я, подхватывая маму за ногу, чтобы сделать традиционную гимнастику. Но напряглась. Уж я-то прекрасно знала, что произошло. Случилось невиданное: высший Волк прогулялся с одинокой перестаркой Рисанией. Узнают, об этом будут говорить в каждом доме, мусолить и обсасывать по косточкам. К моему облегчению, мама сказала иное:

— Анора деревом зашибло!

— Как? — ахнула я, замирая с маминой ногой в воздухе. Тут же вспомнила рухнувший на нас сук.

— Как-как… сверху! — мама посмотрела на меня довольная, что смогла удивить. Вынужденная проводить время недвижимо, она в семье отвечала за сельские новости, активно слушала Стаю и дотошно передавала нам с Риконом все вести и слухи, хотели мы того или нет. Но, к маминому огорчению, я удивлялась редко. Рику в принципе были мало интересны новости, которые интересовали бабушку.

— Анор? Не может быть! Как же так… — упавшим голосом произнесла я. Анора я знала всю жизнь — веселый, не злой мужчина. Не так он должен был уйти…

— Вот так! — гордо кивнула мама. — Теперь мычит только.

— Так он жив? — я рассердилась и обрадовалась одновременно.

— Ой, чего ему сделается? — мама отмахнулась. — За всю жизнь не прибили, сейчас-то в старости что? Он же сухой как деревяшка, разве дерево дерево перешибет? Язык пока проглотил, а жаль! Какой языкастый мужчина был! Насилу голос подал, вон, домой притащили, выхаживать теперь.

— Беда, — с очередным облегчением я согласно покачала головой, сгибая и разгибая мамину недвижимую ногу. По сравнению со второй, больная нога казалась гораздо меньше. — Да, сегодня сверху падало, сама видела… Здоровый сук отломился. Видно, подсохло что-то… А может, жучки подточили.

Об опасной близости сука я умолчала. Мама быстро переключилась, требовательно воззрившись на меня.

— Долго тебя не было. Зачем ты этому Дрею в лесу понадобилась? Сам что ли не справился бы?

— Урсала очень попросила по ее делам, — уклончиво ответила, поскорее накрывая куполом свой драгоценный росток, а заодно и себя, Дрея, и прогулку. — Далеко пришлось идти, за овраг, он места плохо помнит…

К счастью, мама моим ответом удовлетворилась. Когда-то ее устроило, что я помогаю бабушке проведывать любимые места, до которых на больных ногах уже не дойти. Мама и сама порой спрашивала — как там река, а как старая землянка, засыпало ли, а как место грибное. Вопрос любимых мест был для нее понятен и не требовал пояснений.

— … но ты с ним больше не ходи, мало ли… — сразу посоветовала, заставляя меня насупиться. — Все равно тебе нечего ловить, мужик привык ко вниманию. Щупает, небось, всех по-очереди. Может недырявую девку ищет? Слышала, он даже Делии за пирог целый золотой заплатил? Ишь, какой! Нет, точно, стараются-стараются, не женят его, если уж на Делию не польстился. Видно, намечена у него в городе высокородная. Так-то оно и должно быть! Куда нам? Высший Волк! Пощупает — и дальше пойдет, что ему? Сколько высокородного не мани, он вниз не посмотрит!

Мне даже стало обидно, насколько мама не могла предположить ничего между мной и Дреем. И рассуждения о возможной высокородной зазнобе, впились под кожу острыми крючками. Разумные рассуждения, что уж там… Но я, конечно, выудила из речи то единственное, что меня порадовало.

— Заплатил⁈ — я не заметила, как просияла.

Заплатить за приветственный пирог — означало откупиться от визита. Вежливое «спасибо, нет». Я потерла подбородок о плечо, пытаясь стереть улыбку.

— Да, представь? Может тоже испечешь ему? Нам золотой пригодится, — тут же добавила мама. — Но мать послушай, Риса, не ходи больше с ним, не надо это. Единственного подходящего спугнешь.

«Единственного подходящего». Я криво улыбнулась, зная, что мама говорит о Шире.

— Ну, если не он, то кто? — она продолжила убеждать меня. — За тобой очереди не стоит! Видный же, Волк, а ты нос воротишь, даже кроликов не берешь. А чего не взять кролика-то? Вот послушай, знаешь, что Шир сделал?

«Знаю», — мысленно ответила.

Но вслух холодно спросила:

— Что на этот раз?

— Дайнира сказала, что он для меня кресло специально делает, на колесах. А? Сказал, что доброй женщине помочь надо, что Рисанию оставлять нельзя. Как тебе? Кто еще так сделает? А что в детстве он тебя гонял, так он же извинился! Забудь ты обиды, Риса! Повзрослей.

Я криво улыбнулась. Мама в своем неведении была права в одном: Шир действительно извинился.