Глава 20 · До Дрея

До недавнего времени мои встречи с Широм можно было пересчитать по пальцам.

В первый раз это произошло весной. Помню, как удивилась, что весна наступила даже после самой ужасной осени в моей жизни. А лес на меня внимания не обращал, он снова начал обретать краски и снова продолжил рождать жизнь. Солнце стало пригревать жарче, и я распахнула куртку, позволяя округляющемуся животу выкатиться наружу. Все равно, в селе уже знали. Чего только не говорили… Подложили меня под каждого свободного и несвободного мужика от пятнадцати до ста. Да, про стариков тоже думали. Некоторые верили, что я правда без мужчины смогла, лесных духов приплели, более приземленные предполагали, что кто-то не местный мимо шел и обрюхатил… Много кривотолков вылилось. Я отряхивалась и отмалчивалась. Отец был еще жив, мама здорова… Шир подкараулил меня на дороге, когда я ходила за мукой.

— От кого надулась? — не утруждая себя приветствием, прямо спросил он, показываясь из-за дерева, и настороженно кивнул на мой выпячивающийся живот. При этом Шир принюхивался и морщил нос, будто через живот пытался вынюхать, понять, кто там и чей. К счастью, это было невозможно.

— Не твое дело, — холодно ответила я, не сбавляя шага отчаянно сдерживая желание бежать. Отголоски насилия еще звучали громко, при виде Шира мне аж горло обручем схватывало, страх откуда-то из живота к горлу поднимался до тошноты. Успокаивало одно: тогда в лесу он много чего с запалу наговорил, в том числе поклялся даже близко ко мне и моей семье не подходить. Вряд ли специально, мы тогда с ним оба были не способны разумно рассуждать. Но получилось удачно, я бы сама лучше не придумала. Теперь, боясь кары Порядка, Шир вынужденно держался на расстоянии.

— Мой? — резко спросил, следуя за мной. Даже не спросил, неохотно выбросил из себя фразу. Видно, не хотел спрашивать. Как и отвечать не хотел.

Я тогда усмехнулась, обернулась. Не знаю, какой силой я этот подвиг провернула — мгновенно усмехнулась, хотя на самом деле тошнота уже к основанию языка подползла.

— Не льсти себе. С чего ты решил, что стал моим единственным? Я твой стручок даже не запомнила. И получше знала, — очень легко ответила я. Даже не я — язык за меня ответил, а лицо — изобразило чье-то чужое циничное лицо, не мое. Напряженное лицо Шира разгладилось. Я дальше пошагала. А Шир исчез, за мной больше не пошел. Поверил… Это легко, когда сам хочешь.

Через несколько минут меня стошнило.

После этого Шир не подходил и не интересовался ни мной, ни Риконом лет десять. Я им тоже старалась не интересоваться, но… Каталга-то маленькая. Хотела я того или нет, знала обо всем, что происходит в его жизни. А Шир женился, остепенился, стал помощником отца, заседавшего в совете старейшин, затем был назначен главным смотрителем. Все у него было хорошо. Порой до меня доходили слухи, что у них с женой не лады, в селе мусолили вести и так, и эдак, то ругали, то жалели обоих. Я молчала. А что мне было говорить? Добра ему желать я не могла. Иногда до того ненавидела, что с трудом удерживалась от желания перегрызть ему горло. Несколько раз в ночи к его дому срывалась, один раз остановилась только у его окна. Мысль о Риконе заставляла остыть. Как сын без меня?

Так и не сделала ничего.

Во вторую встречу Шир опять нашел меня сам, неожиданно преградив путь на лесной тропе. Когда увидела, чуть не рванула назад в чащу. Мы почти десять лет лет не разговаривали, не перемолвились даже словечком, и вот — нате…

Одно меня тогда на месте оставило: инстинкт охотника стимулировать не хотела, как и не хотела страх показывать. Вместо этого я красноречиво положила руку на рукоять ножа, и отклонилась от тропы — ровно настолько, чтобы миновать Шира. Только лес знает, чего мне стоило не вскрикнуть, не перекоситься лицом, не попятиться. Внутри себя я мечтала стать зайцем, улепетывающим в кусты. Пульс бился во всем теле сразу, ритмично выпучивая вены. Ненависть меняется со слабостью местами в самые неподходящие моменты.

— Не бойся, Рисания, не убегай, — угадывая мое состояние, Шир показал открытые ладони, демонстрируя, что не собирается нападать. — Хочу поговорить.

Он говорил неторопливо, всем видом демонстрируя, что чист, адекватен и ничем мне не угрожает. За годы он заматерел, крупнее стал, солиднее. Больше не какой-то местный задира, а официальный представитель законной власти.

Я сжимала рукоять ножа, так, что свело пальцы. Смотрела прямо перед собой, только краем глаза ловя приближающуюся сбоку коричневую куртку. Знала — бегает он до сих пор быстро.

Да и смысл убегать от смотрителя?

— Как ты? Как мать? Слышал, слегла она. Жаль тебя… Да, жаль. Нелегко, понимаю…

Внутри себя я закрылась на все двери, закрутила все замки, окна…

— Как сама? Никого так и не нашла? Ты Волчица видная, красивая… Молодая еще. Неправильно это.

Рукоять сильнее, взгляд вперед. Мокрые от росы листья впереди чуть покачивались, бликовали сочным зеленым. Шира не особенно удручало, что я не отвечаю. Голос его оставался неторопливым, ласковым.

— Молчишь? Риса-Риса, упрямая же ты баба… Послушай, знаю, обидел тебя… Понимаю теперь. Смотрю на молодежь: кровь бурлит, ума нет… А ведь сам такой был. Извиниться хочу, Риса! Или ты простила уже?

Я стояла и думала о том, как разрываю ему живот и вспарываю глотку. Мне не хотелось, чтобы он дышал и говорил, а со вскрытым горлом говорить не сподручно…

— Нет? Понимаю, что уж… Сам бы не простил такого. Тогда прямо скажу, мучает меня это. Порой думаю. Нехороший поступок, дурной… Не ведал, что творил, теперь понимаю, как могло тебе это обернуться. Неправильно… Прости меня, Рисания. Простишь?

Слушать его я уже не могла, качнувшись, молча пошла вперед. Шир поволочился следом, соблюдая расстояние.

— … признай, дело прошлое. А прошлое нечего вспоминать, надо смотреть вперед, согласна? Ты смолчать решила, значит, не так уж сильно я тебя обидел? Есть такое? Или пожалела? Ты добрая женщина. Молчишь… Ну, молчи, твое право, я поговорю. Сказать хочу, вот что… Клятва по жизни неудобная у нас. Тебе неудобно, мне так же. А если что случится? Как смотритель, как я на помощь приду? К тебе, к Рикону, к матери твоей? А если столкновение какое… Ты подумай.

Я внезапно подумала о том, чтобы броситься на него самой и посмотреть, как он улепетывает. Интересно, если я брошусь на него, Порядок накажет Шира за приближение?

Выходило — вряд ли.

— Подумай… — Шир все не затыкался. — Я искренне искупить хочу. Защитой, поддержкой… Что скажешь? Перекроем старую клятву новой. Я первый скажу, что хочешь, с матерью тебе помогу. А если хочешь… Если хочешь, я тебе и руку предложить готов. Знаешь же, я свободен теперь… Кровь за кровь, Риса. Отвечу за молодое дело. Да и нравишься ты мне, не могу скрывать.

Тут я уже очумела. Захотела бы — слов бы не нашла. Шир подождал, несколько минут шел за мной молча, но ответа так и не дождался.

— Рикон же мой? — его голос стал настойчивее. — А, Риса? Мой? Я посчитал, помню, осенью дело было, а ты к лету родила. Он мой должен быть. Мой?

Только тогда я поняла, к чему он вел. Теперь он хотел этого ребенка, нуждался в нем. Не дарили Волчицы Ширу детей, от того он уже со второй расставался. Порядок жесток, но справедлив…

Вместе с желанием вырезать Ширу вены, пришло облегчение. Я усмехнулась — снова легко.

— А, ты об этом? Конечно, же нет, Шир. Не твой, не надейся.

Говорила я легко, без напряжения, хоть вены на лбу гудели от напряжения.

— Точно, Рисания? — то же напряжение звучало в мужском голосе, звенело там, подрагивало.

— Совершенно точно, — воскликнула я и с отвращением скривилась. — Ты вообще Рика видел? Он даже не похож на тебя. К тому же… При чем тут я? У тебя не может быть детей!

Вот теперь Шир замолчал, остановился. Я чувствовала на себе его взгляд, когда он вслед смотрел.

— Стерва, — сказал тихо под нос. Но я услышала.

Третий раз разговор случился около года назад. Рикон тогда рассказывал, где был, и обмолвился о смотрителе.

— … мы бегаем, а тупорылый этот смотрит и смотрит на меня, прямо при всех. И морда у него такая… офигевшая. Я ему говорю: чо вылупился, влюбился? А он начал ржать. Молчит и заливается, аж еле на ногах устоял. Слабоумный же, фу!

Он Шира терпеть не мог, не переваривал, не признавал даже на уровне запаха, ни слышать, ни видеть не мог — кривился. Порой я думала, что сыну передались мои чувства, тот страх и тошнота. Для меня это, конечно, было облегчением. Иначе, не знаю, что б и делала… Но по правде, Рику не за что было смотрителя любить. Тот внимания на него не обращал, демонстративно подальше держался. С чего к такому тянуться?

При словах сына я похолодела. Опять? С возрастом Рик все еще не был похож на Шира, но иногда, с определенного ракурса, в оскале, в гримасе, в выражении лица — Шир показывался, проскальзывал. Я видела, конечно… Значит, и Шир разглядел?

Ждать пришлось недолго, появился Шир скоро. Уже не таясь, прилип к калитке, оттуда и заговорил.

— Обманула ты меня, Рисания. Мой этот волчонок, увидел я. Мой.

— Опять ты о том же? — хмыкнула спросила я, ощущая, как сердце сжимается в тиски. — Ничего же не было.

— Да-да… — Шир с усмешкой кивнул и положил на забор кролика. — Возьми. Для сына.

Словами пытаться влиять на меня он больше не стал, другую тактику избрал. Стал ухаживать — так, на удалении, как мог. То дичь свежую принесет, то, Рикону новый нож, то подарок маме. Во все стороны начал говорить, что влюбился, страдает, а я — жестокая, даже на порог не пускаю. А каталгинцы — что? Все начали его жалеть и мне наперебой говорить, чтобы сжалилась, шанс дала.

Я уже не знала, какие замки закрывать, куда деваться, совсем смешалось все… Сама перестала понимать, что чувствовать, где я ошиблась и как теперь быть. Как в шест вцепилась в «ничего», только на нем и держалась.

До Дрея.