Глава 23 · Когда стемнело

Остаток вечера думать ни о чем и ни о ком кроме Дрея я уже не могла. На вопросы мамы отвечала односложно и невпопад, она даже обиделась. Рикон куда-то молча собирался, что-то делал, а я не спрашивала, куда он, что он делает, не интересовалась, хочет ли есть, захочет ли. Внезапно я перестала быть матерью, вернувшись на шестнадцать лет назад.

«Когда стемнеет…» Когда же стемнеет⁈

День уходил мучительно медленно, по капле. Я уговаривала солнце уйти за горизонт, спрятаться, но оно не спешило, только смотрело сверху любопытным желтым глазом с холодной, а затем — теплой поволокой. Варясь мыслями только в грядущей ночи, я перемыла дом, приготовила еды на два дня, искупала маму, проредила грядки от сорняков, попутно уничтожив мамину делянку с огурцами, потому что отделить огурцы от сорняков оказалось невозможным. За остаток дня я случайно сделала все, что откладывала до того и присовокупила к этому подвигу все, что планировала сделать позже. А солнце издевательски ухмылялось и продолжало торчать на небе.

Когда все же начало темнеть, оказалось, что у меня самая густонаселенная улица на свете. Сначала по ней прохаживались мужчины, в подробностях рассуждая, куда могла уйти дичь, и как скоро она вернется. Затем, почему-то именно около моего дома бесконечно долго разговаривали женщины, охая и причитая все о том же, но больше — как им страшно так жить. После того, как женщины угомонились, по улице шеренгой начала ходить шумная веселая молодежь — походы за село для них пока были под запретом.

Исстрадавшись от мыслей, что Дрей не сможет пробраться ко мне в таких условиях, я выскользнула из дома и едва остановила себя у калитки. Морок, захвативший разум, волоком тащил меня туда, где мог бы быть Дрей.

Но если он не проберется, я-то как проберусь? Обходить надо, длинный круг… А если он придет, а меня не будет?

Едва уговорила себя ждать. Взрослая же была женщина, сдержанная! Глупо, безрассудно, глупо…

Затаившись в густых кустах, высаженных между домом и забором, я вдохнула раскаленным горлом воздух, подняла глаза к небу. Звезды со своих мест подмигивали земле, а некоторые вольно летали по ночному бархату, не боясь, что их заметят. Что им до нас? Небо дышало сверчками, мотыльками. Листья киринии пахли душной острой кислинкой, она окутала меня облаком, скрывая от чужих носов.

Нет, он не почует меня среди киринии. Хотя почует, он же высший Волк… Но ветра нет, как…

Я ждала, рвала и растирала в пальцах черные в темноте листья, они отдавали запах, а я снова и снова бездумно рвала их. В какой-то момент на талию опустилась мужская рука.

Дыхание перехватило. Замерев то ли как преступница, застигнутая на месте преступления, то ли как жертва, я перестала думать, перестала слушать и слышать, что происходит за забором, ощущая только тяжесть этой руки, стук собственного сердца, радость смешанную со страхом и снова с радостью. Затем медленно выпрямилась. Спиной почувствовала твердую мужскую грудь, а затылком — плечо.

С улицы раздавались голоса. Невидяще глядя перед собой, я застыла, только носом втягивая и втягивая воздух. Я ловила запах чистой кожи, в котором иглой пробивалась резковатая мужская терпкость. Дрей молчал, я тоже. Его рука на талии не шевелилась, крепче прижимая меня к себе, пока снаружи кто-то говорил и ходил.

Мне было все равно, кто.

Он развернул меня к себе медленно. Как зачарованная я смотрела в холодно-теплые светящиеся глаза надо мной, и думала, что они как звезды, как светлячки, как две луны. Даже хотела сказать ему это, но почувствовала как теплая ладонь легла на щеку. Дрей наклонился.

— Первый, — едва слышно проговорил он мне в губы, толкая их горячим дыханием. И поцеловал.

Я закрыла глаза. Дрей целовал целомудренно и нежно, но настойчиво и долго. Стрекот и запах сверчков, шуршание ягодных листьев с кислинкой, запах чистой кожи, его рука на поясе, счастье от тайной встречи, страх неизвестности и радость от нее же — все соединилось в хоровод, закружило и заполнило мой мир, не стирая прошлое, но закрывая его, старое и скукожившееся, большим, новым, настоящим.

Первый, первый… Конечно, первый…

Я хотела в это поверить.

Никто из нас не произнес ни слова. Мы никуда не пошли, даже с места не сдвинулись. Просто опустились тут же под кусты. И там же, под душистыми качающимися листьями, целовались, до боли втискиваясь друг в друга. Я вела руками по мужским плечам, по его груди, потом скользила вверх по голой коже шеи, к мягким волосам и снова вниз. Хотелось тронуть раковину уха и чуть шершавую щеку, а затем снова по шее вниз, коснуться глади ключиц и потрогать волоски, растущие ниже. Шершавая ладонь накрыла щеку, шею, шла на затылок, пальцы вплелись в мои волосы, закрутили косу, а потом сжали плечо и быстро переключились на грудь. С груди его рука никак не хотела слезать, но я чувствовала, что ей — руке — все интересно. Вот она нехотя оставила добычу и нетерпеливо потянулась вниз, к животу. Потом метнулась с живота на спину, ниже. Судя по жадному хвату, оттуда ей тоже не хотелось уходить.

Трава и листья шуршали, пока мы бесконечно целовались и трогали друг друга в кустах как подростки. Страха не было, он исчез, будто его стер Дрей, а может я, а может ночь. Мы уже ощупали верхние половины друг друга и начали переходить к нижним, когда я услышала как за спиной раздался до крайности настороженный голос сына:

— Мама?

— Рикон! — Всклокоченная, я выпрыгнула из кустов и уставилась на сереющую в сумраке фигуру сына. Дрей замер внизу, лежа у ног. Я ощущала, как он подрагивает, беззвучно смеясь и прихватывает меня за щиколотки. Меня тоже то и дело пробивало на смех.

— Ри-и-кон… Да, я… Выпшла вздухм пдышать, — поспешно заговорила я, от волнения невнятно проговаривая слова. — А ты что так рано? Иди скорее в дом!

Очень хотелось, чтобы сын ушел в дом. Немедленно! И там лег спать и сразу заснул крепко до утра. Но Рикон с места не сдвинулся, нахмурился и недоверчиво потянул носом.

— Кто там еще? — он кивнул на кусты.

То бледнея, то краснея, я отчетливо услышала, как Дрей тихо хохотнул. Потом ветки затрещали: высший Волк потянулся вставать.

— Добрая ночь, малец, — невозмутимо произнес, черной громадой вырастая рядом со мной.

При виде мужчины из-под кустов настороженное выражение на лице сына сменилось на озадаченное. Мы все помолчали, топчась на месте. Я смотрела на сына, не зная, что говорить. Что говорят в таких случаях? Представлять Дрея не требовалось. Но что сказать? Что он мог делать со мной в кустах?

Хм…

— Дрей помогает мне найти хорька, — в оправдание брякнула я первое, что пришло в голову. — Ты же не помогаешь, вот он и…

— Какого ещё хорька? — недоверчиво вопросил сын, который, к сожалению, вышел из десятилетнего возраста. — Звери же ушли.

Услышала, как Дрей усмехнулся.

— Вот и я все обшарил, а хорька не нашел… Надо же, дела… И да, Рикон. Я встречаюсь с твоей матерью, — без обидняков сообщил он, шагнув вперед. — Ты не против?

«Я встречаюсь с твоей матерью».

В принципе, я уже была готова к такому развороту, но слова все равно выбили у меня из-под ног почву. В голове на несколько секунд зашумело, будто около уха от души врезали по барабану.

У Рикона же отвисла челюсть.

— Чччего? Н-н… Пртв, — машинально промычал сын, мгновенно ошалев. Он забыл про гласные. Про хорька, к счастью, тоже.

— Не против? Вопросы ко мне есть? Предъявы, жалобы? — со вторым вопросом Дрей не помедлил. Развернув плечи, он прямо встал, прямо глядя на Рикона.

Сын отрицательно помотал головой. Я даже в сумраке видела, что его глаза округлились, как луны.

— Добро! Будут вопросы, тащи. Побеседуем, обсудим, — приветливо проговорил Дрей. — Решим проблемы.

Тут до меня дошло, как они могут разговаривать.

— Лучше ко мне! Ты иди в дом, Рик, я скоро приду, — поспешно выдавила я, имитируя мать, которой сейчас не являлась и в помине.

Периодически оглядываясь на нас, Рикон пошел к крыльцу. Стоя как два напряженных столба, мы проводили его взглядами. Когда хлопнула дверь, оба прыснули. Дрей снова надежно подхватил меня за пояс.

— Иди сюда, — он уселся на старую колоду, на которой мы рубили курам шеи, и увлек меня к себе на колени. Смеясь, я ткнулась ему в шею.

— Хранить встречи в тайне будет труднее…

Стыд, радость, волнение пьяно гуляли по крови.

— А нам нужны тайны? Ну их. Пусть завидуют, — откликнулся Дрей. Я чувствовала бедром его возбуждение.

— Ты серьезно? — шепнула ему в губы. Я знала, что он серьезно, но хотела подтверждения. А лучше — еще сто подтверждений. Или тысячу — на каждое из моих вероятных сомнений.

Вместо ответа Дрей нашел меня в голосе Стаи.

«Фф». — Сказал он мне. Не слова, только тихое шуршание лично от него растаяло в голосовом облаке, пощекотав меня по барабанной перепонке.

«Фф» . — Согласилась я. Настроившись зовом друг на друга, мы потерлись носами.

Плавая в мужских объятиях, я забыла про обещание быстро вернуться домой. Выйти из кольца его рук было невозможно, страшно, неправильно, и я не выходила. Мы и не говорили даже. Зачем слова, когда хочется касаться?

Не знаю, в какой момент я решилась. Можно было подождать… чего-то, получить еще подтверждений, еще разговоров, встреч. Я могла не торопить события, узнать его лучше и позволить лучше узнать меня. Это было бы приличным, нормальным и… невыносимым. Страх, живущий во мне, все еще оставался велик, но он не был одним страхом близости — он был еще и страхом потерять время, а вместе с ним — свой шанс на будущее. А может на другое прошлое. Любой из этих шансов был слишком ценен, чтобы терять.

— Хотела тебе сказать… — прошептала. — У меня не только первый поцелуй был неудачным… А все. Можешь тоже… переделать?

— Он был грубым? — тут же услышала вопрос. Щеки коснулись подушечки пальцев. Нежно-нежно.

— Да…

Дрей помолчал секунды две. Его руки стиснули меня под спину, под колени, и Дрей поднялся со мной на руках. Ответил он коротко.

— Переделаю.

…

Уже ни от кого не таясь, мы вышли на дорогу, не обращая внимания на редких встречных. Держались за руки. Дрей увел меня недалеко — мы опустились на траву в нескольких минутах от последнего дома.

Лес третью ночь пел что-то неведомое, протяжное. Я слышала, что он хочет нас выгнать — не меня с Дреем конкретно, а всех. Деревья скрипят и покачиваются всегда — каждое на свой лад, но теперь с лесом что-то случилось, и его песнь звучала иначе: с угрозой, с силой, с раздражением. Сосны скрипели звонко и остро. Ели — глухо и тихо. От гигантских тринейр шел пронизывающий скрип, который перемежали оглушительные гулкие щелчки, напоминающие гром.

Ночь была темной, неприветливой, трава под спиной влажной, а мужчина надо мной — гораздо сильнее. Он был тем, кого я знаю с детства, тем, кого я избегала. Он даже был одним из тех, кто меня дразнил. Слишком похоже… Когда Дрей положил меня на траву, я вдруг запуталась в мелькающем калейдоскопе своего прошлого и настоящего. Испугалась настолько, что чуть не попросила все прекратить, остановиться, ничего не делать, потому что все безнадежно. Особенно безнадежна я со своей памятью. А прошлое все равно не изменить, как не переделывай. Дрей дышал уже часто, порывисто, иногда опасно порыкивая, и я струхнула, не ожидая от него понимания. Но, обнаружив, что я сжимаю ноги, мужчина замер.

«Фф?» — ласково спросил он через Голос.

Связь еле слышно прошуршала глубоко — там, где комочком сжалась я.

«Фф… » — жалобно откликнулась я, немного вынырнув из страха.

«Фф», — утешил он, продолжив целовать и гладить.

Деревья скрипели. Я пряталась под Дреем от нависшего в воздухе жуткого и страшного, жалась под мужскими плечами, когда вдруг осознала, что я не от Дрея прячусь. Я скрываюсь от страшного под ним, а он — защищает, заслоняет своим телом как щитом, как броней. Не нападает — спасает.

Тогда что-то изменилось, а может и все. Жмурясь от страха, я сама обвила его бедра ногами. Принимая приглашение, Дрей подался вперед. Мои зажмуренные глаза, его плечо, его руки рядом с моей головой, две луны надо мной.

И… это случилось.

Позволить ему погрузиться в себя, а себе — раствориться в нем, неожиданно стало облегчением, долгожданным спасением. Дрей двигался сначала медленно, очень осторожно, а потом все резче, ускоряясь. Я пряталась под ним, сливалась с ним, растворялась в силе, шестнадцать лет спустя обратившейся не против меня, а за меня.

Здесь и сейчас снова пахло моей кровью. Но в настоящем боль сменилась на иное — тоже мучительное, но уже не горькое, а протяжно-сладкое. На то, что ходит рядом с ней, но не называется болью.

Переделать прошлое было невозможно, я понимала, я же взрослая. Но оказалось, что кое-что изменить можно — например, заслонить первого — первым хорошим.

Самым лучшим.