Глава 29 · Последний день Каталги

В Стае воцарилось удрученное молчание. Следующий приказ был так же категоричен и ужасен, как и первый: день на сборы, выход на рассвете.

«Брать только то, что можно унести на себе, еду на сутки. Утварь и прочее оставить. Каждый член Стаи будет обеспечен необходимым по прибытии на новое место. Места в тележках — для детей и стариков, не для вещей».

Мысль, что нам предстоит за день попрощаться с родной землей, ударила по виску сильнее кулака. Односельчане расходились с собрания угрюмыми, прятали лица. Прекословить вожаку могли, но противостоять — нет, поэтому не прекословили. Анор суетливо и бестолково махал длинными худыми руками, поторапливая род.

— День на сборы! День только! Огороды сегодня не поливать! Слышали?

Кусая губы, я нажала на тележку, и покатила маму домой. Дрея окружили мужчины. Ждать, когда он освободится, я не стала. У высшего Волка забота о Стае. У меня заботы мельче — одну я на телеге везу, другая хмуро рядом идет, третья под ребрами ноет.

Когда мы подошли к дому, сердце сжалось и заплакало еще пуще. Беззащитный и старый наш дом с покосившимся забором и пышными кустами вдруг показался мне милым, родным. Как его оставлять?

— Когда я стану сильнее, убью вожака, — открыто произнес вслух Рикон, даже не заботясь слышат его или нет. — Горло трусу вырву.

— Не говори так! — испугалась. — Не смей!

— Убью! — упрямо повторил сын, ничуть не пытаясь притушить голос. С ненавистью пнув калитку, он замолчал, прожигая взглядом землю. Я спиной почувствовала несколько взглядов.

— Пойми, уйти надо для безопасности… — я попыталась оправдать приказ Дрея. — Это потому что… так надежнее.

Слов почему-то не находилось. Рикон опять закрылся в тугом молчании. День то летел как шебутной, то деревенел, застывал и покрывался коркой. Порой мне казалось, что собрание мне приснилось. Порой ждала, что придет новый приказ, что старый, только шутки. Думаю, все ждали.

Вечером по-привычке приготовила ужин на два дня, и вдруг поняла, что на второй день он не требуется. Всполохнувшись, метнулась по дому, беспорядочно хватаясь то за подушки, то за одеяла, то за посуду. Заглядывала в сундуки, находя старые свои куклы, девичьи ленты, первую вышитую юбку, и не знала, брать ли хоть что-то из этого.

Мама, казалось, ничего плохого не чувствовала. Наоборот, взбодрилась, активно отдавая приказы, что взять, что оставить. Потребовала, чтобы я взяла ложки, потому что их еще старый кузнец делал, а новый таких не делает; потребовала, чтобы я вымыла полы, потому что грязным дом оставлять нельзя. Долго возилась, укладывая свои вещи в узелок. Вслух сокрушалась, что сундук придется оставить.

Устав метаться по дому, я вышла к курицам и застыла, глядя, как птицы невозмутимо клюют вареную кашу. Пеструха караулила кормушку, цапая острым клювом самых наглых. Последние дни курицы забивались в сарае, не хотели выходить, только поесть и выглядывали.

— Что делать-то с вами? — бессильно спросила. Я слышала, как сзади подошел Дрей. Он освободился только вечером.

— Ничего. Возьми пару голов с собой, остальных оставь. Через день будет охота.

Он обнял меня со спины.

— Риса… — тихо сказал на ухо, смыкая руки на животе. Я зажмурилась, горло опять схватило. Хотелось крикнуть, что уходить, хоть и разумно, но неправильно, что нельзя сдаваться так скоро, что мы все могли бы потерпеть, а жизнь бы как-то наладилась. Мы ведь никогда слишком уж хорошо не жили, можем и похуже пожить, можем приспосабливаться, как-то по-другому ходить, как-то… Я ведь могла убежать из Каталги как понесла, а ведь не стала, потому что… Люблю! Люблю свое маленькое село, скрытое далеко в глуши! Дом здесь мой!

Обернулась, отчаянно глядя в серые глаза. Хотела уже все выпалить, но встретилась с его серьезным понимающим взглядом, и сникла. Так и не сказала ничего. Дрей тоже ничего не сказал, только молча обнял, по спине погладил. От него тоже шла боль — может от решения, а может от смерти друга. А может у него за всех болит, у высшего Волка сердце широкое… Это я все о своем маленьком думаю.

«А если останусь и завтра деревом Рикона задавит, я прощу себя за решение?»

И так, и так выходило худо.

Дрей на ночь не остался, хоть и скрывать было уже нечего, сказал, что боится, как бы бабуся не сбежала. Ночью я лежала одна, вслушиваясь в скрип леса. Надеялась, что беда вот-вот прекратится и само собой станет, как было. И мне правда казалось, что деревья успокаиваются, что они стали тише. Но стоило только начать радоваться, как ожесточенное скрипение продолжалось, как было.

— Скрипит… — вздохнула мама из своей комнаты. Она тоже вслушивалась.

Я забылась только к рассвету, а когда встала, обессиленная и опустошенная, не чувствовала уже ничего. Дом остался нетронутым, несобранным. Мы почти ничего не взяли. Прихватили котелок, пару смен одежды, обуви, хлеб, двух кур. Поглядев на ленты, я оставила их в сундуке. Не хотелось разорять дом, пусть уж лежит все как лежало. Мама, до того спокойная, вдруг всплакнула, отказавшись от ложек и от мытья полов тоже. Плакала, что окно родное с собой не взять. Рикон молчал. От него исходила только концентрированная молчаливая ненависть — категоричное мужское упрямство, часть которого он унаследовал от меня, а часть — от Шира. Я знала, что он не отступит от своего, боялась этого и не могла сказать ничего в утешение. Знала, что еще больше обозлится. Я надеялась, что Рикона исправит время и возраст.

Последнее утро было особенно теплым, ясным. Каталга, казалось, не понимала, что ее покидают. Жирная земля дышала влагой, цветы радостно распускали разноцветные головки, а солнечные лучики игриво скользили по нашим озабоченным лицам, не понимая, почему им не радуются. А деревья продолжали удушающе громко скрипеть. Тонкими ручейками жители выходили из своих домов и вливались в длинную реку утекающей Стаи. Маму посадили на тележку с Урсалой. Иронично, но их вез черный волк Шира, только Дрей мог с ним управиться. Мой Волк, как я теперь его мысленно называла, постоянно перемещался, помогая то с телегами, то с вещами, следил, чтобы никто не отстал.

Дом за спиной оставался распахнутым, растерянным. Удивленная пеструха проводила меня до калитки.

— Уходим мы, — жалко сказала я ей, будто она могла что-то понимать. — Не бойся. Живи… Можешь даже в доме жить теперь. Вместо нас.

Я едва выдавила улыбку, и еще долго оглядывалась. Пеструха сидела на калитке, с вопросительным куриным вниманием глядя на вереницу уходящих. Бежать за нами она не стала.

«Осталась дом охранять», — улыбнулась я. Глаза были уже сухи.

Оставив пустыми дома, ноги десятков Волков мяли траву. Я смотрела по сторонам и видела на лицах соседей те же эмоции, что и у меня. Мы уходили как побежденные, как сдавшиеся. Возможно это было разумнее, возможно этого требовала безопасность и там, впереди нас ждало счастливое будущее… Но в эту минуту счастья не ощущалось. В горле отчетливо звучало ноющее, сдерживаемое отчаяние, от которого хотелось задрать вверх голову и выть как лесным братьям, часть крови которых заперта в наших жилах.

Лес торжествующе бил по ушам и все скрипел, с ехидным гиканьем провожая нас. Деревья будто ожили, превратились в жителей, которые не желали соседей, страшно даже мимо идти. Я не видела ни зверя, ни одной птицы, и невольно вспоминала, каким родным лес был раньше, и каким чужим стал сейчас. Смогут ли когда-нибудь Волки бегать по нему без опаски как прежде? Можно ли что-то исправить?

— Хотела хоть посмотреть на него на прощание, — подала мама голос из телеги. — А тут и смотреть не хочу. Другим его помню.

— Другим был, — согласилась Урсала. Улыбка с ее лица стерлась, превратившись в скорбную гримасу, глаза потухли. Она взяла с собой одеяло, да карты свои. Доберется ли до безопасного места, примет ли его? Мама прижимала к животу подушку, в которую сложила юбку и рубашку давно вышитую себе на похороны. Ложки ее я взяла — знала, что она потом все равно вспомнит.

— Ничего, ничего, бабуси, что приуныли? Нам еще хорошо будет. Будет! — Анор похлопал по деревянному боку тележки, проходя мимо. Он бодрился.

Сын шел где-то впереди, отказавшись сопровождать тележку. Он старался держаться как можно дальше и от Дрея, и от меня.

Горе и уныние волоклись за нами по пятам, как звери, почуявшие кровь.

Разговаривали мы мало, больше глядели по сторонам, сторожась деревьев, и думали каждый о своем. Больше не радостном, конечно. За спиной осталось прежнее, нажитое, а будет ли лучше? Все оставалось туманным, неясным. Мне вдруг до смерти захотелось вернуть все как было. Вернуть свой старый дом, слабый забор, простые ежедневные заботы, куриц и хорька. Пусть бы даже и Шир вернулся, ведь легче с его смертью не стало. Но Шир лежал в могиле, а сверху лежали волосы Дрея, волосы его отца и матери.

Не ценила я свою жизнь, а ведь она… была? А я все хотела чего-то вне этой жизни, то улететь как птица, то вернуться в прошлое, то… Теперь я хотела вернуться в Каталгу. Справиться с собой сейчас, найти в настоящем то самое, ради чего его хотелось бы любить и не оставлять, я пока не могла. Мне вдруг начало казаться, что все разрушено, ужасно, что хорошее кончилось, что не будет впереди выхода, что…

«Ф» , — раздалось откуда-то, и я благодарно всхлипнула.

Дрей подал знак, что он рядом. Как со всеми заботами ухитрялся чуять, что мне нужно это поддерживающее «ф», чтобы уцепиться за него как за спасительный след и выйти из мрака безнадежности? Чуял…

— Не справляются что-то, — озабоченно шепнула мама, кивнув в сторону душераздирающего детского рева впереди. Там не справлялась недавно разрешившаяся двойней Астрия. Ее усадили на тележку, а грудные дети, чувствуя настроение матери, давали жару. Я вытерла нос, тоже глянув туда.

— Помочь? — дошла до измотанной молодой матери. Та от помощи не отказалась. Засуетившись, я начала привычно крутиться. Подложила одного младенца Урсале, а другого — в здоровую руку маме. Астрия успела вздремнуть, бабушки отвлеклись, развлекая детей, и я тоже, вдруг начав бегать как и Дрей вдоль каравана. Свои беды тут же отступили на задний план, не до них стало.

Следующие сутки мы шли, не останавливаясь. Жевали на ходу, даже по нужде не останавливались, не отдыхали, нацелившись на выход из опасной зоны, всю ночь шли. И потом, вдруг… будто перешли невидимую границу. Постепенно начали петь птицы, начался живой лес, в блаженном мире которого отдыхали уши. Там не было тринейр, не было скрипящих деревьев, там прыгали белки, стрекотали соловьи, чувствовался запах дичи.

Все оживились, и вчерашнее уныние отступило. Я-то, глупая, думала, что оно надолго поселилось во мне, но при звуках живого, хорошего леса, я улыбнулась как и все, завертела головой.

— Хорошо-то как… — протянула вслух мама, покачивая младенца, к которому успела привыкнуть. — Как у нас.

Чуть воспрянув духом, мы направились к излучине, в которой нам изначально разрешили встать. Река здесь расширялась, делая крутую петлю, в центре которой мы и остановились.

А затем Дрей подал голос:

«Разбиваем лагерь. Ставьте палатки, отдыхайте до ночи, часть стаи останется здесь. Потом мне нужны охотники. Будем возвращать Каталгу».

После секундного молчания Стая взорвалась криками и вопросами.