Глава 13. Имре

Имре укусил теплое розовое ухо. Спустился чуть ниже, добавил отпечаток зубов на шее. Барса заурчала. Злость, подталкивавшая нахамить, отступала.

«Догадывался же, что она не из бедной семьи. По квартире в «Кружевном доме» понятно стало. Тогда надо было бежать, если ровню искал. А сейчас...»

Алые следы ожогов уже исчезли, но бурую метку на нитях оберега Кароя, которую оставил раскалившийся «кошачий глаз», невозможно было вывести ни спиртом, ни мылом — Имре не пробовал, просто знал.

«Выйди, — потребовал ирбис. — Выйди, а потом вернись и перекинься. Я буду главный! Меня будут слушать! Я проведу их самыми лучшими тропами, побегу вперед, прокопаю тоннели в сугробах».

Имре вышел на мороз и предложил: «А давай далеко не пойдем? У тебя же в окрестностях дел полно. Ты грибы собирался воровать. Неужели оставишь снежную без вкусненького?»

«Грибы потом, — ирбис важничал и раздувался от гордости. — Сначала дело».

«А как же сова? — предпринял слабую попытку Имре. — Зачем тебе копать тоннели? Лучше поймай сову».

«Потом», — повторил ирбис и замурлыкал, увидев выходящую из дома снежную и крадущуюся вслед за ней дарсу.

Имре, стуча зубами, забежал в теплую комнату, разделся и перекинулся. Ирбис встряхнулся, распушился и помчался к кошкам, напевая приветственную песнь. Снежная обрадовалась, вылизала ему нос, приглушая громкое мурлыканье, повернулась к дарсе, мяукнула:

— Смотри! Кр-р-расивый, сильный альфа. Мой!

— Кр-р-репкий, — согласилась дарса, осматривая бурого от ушей до кончика хвоста. — Но мой сосед лучше. Когти длиннее.

Снежная зашипела, остерегая дарсу от дальнейших сравнений. Ирбис Имре презрительно фыркнул, тряхнул оберегом Кароя, висевшим на шее, шепнул: «Я этого соседа в сугроб закопаю и не запыхаюсь». Обещание успокоило. Барса потянулась, сминая снег, обтерлась белым боком о бок бурого, смешивая шерстинки, мурлыкнула:

— Р-р-расказывай! Лабир-р-ринт?

Бурый прошелся, задрал хвост, как флагшток, спросил у дарсы, знает ли она о Лабиринте.

— Знаю, — подумав, ответила та. — Моя двуногая проходила мимо. Хорошее место. Слышен голос Кароя, ему вторит шепот Линши. Боги покарали шаманов, бравших деньги с котов. Чашу нужно лепить самой. Наша соседка лепила.

— Р-р-растаяла? — поинтересовалась снежная.

— Нет, — помотала головой дарса. — Хр-р-русталь! Кр-р-расиво!

— Я нашел тайник! — бурый распушился так, что пятнышки потерялись во вздыбленной шерсти. — Прыгал по скалам на радость Карою, пел песню. Увидел хвост, думал — нора, бурундук. А это обереги. Старые-старые. Карой сказал, что очистил их огнем. А Линша проморозила, роняя слёзы ноябрьского дождя, возвращая нитям первозданную белизну. Можно взять и положить в чаши.

Кошки переглянулись.

— Ты, — бурый указал на дарсу, — возьмешь оберег Кароя. Положишь в Чашу Желания и попросишь, чтобы ребенок был только твой. Оберег ничей. «Кошачий глаз» будет твой. Твоего ребенка. Он станет сыном Кароя, темной крови не страшны ни сглаз, ни проклятье.

Дарса задумалась. Бурый и снежная молчали. Со стороны озера доносились взрывы хохота, аплодисменты, музыка. Сумрачное небо расцветили букеты фейерверков. Дарса шевельнула усами, поморщилась. Пробормотала:

— Заманчиво. Но... если Чаша станет хрустальной, нельзя будет убить Балажа. Линша разгневается и разобьет свой дар.

— Если ты убьешь — тебя посадят в тюрьму, — вкрадчиво напомнила снежная. — Подумай о котенке. Что лучше — быть сыном преступницы или сыном Чаши? Сыном матери, которая не побоялась дойти до скал и напиться воды из озера Линши?

Имре осторожно потеснил ирбиса, прошептал: «А если чаша просто затвердеет? Оберег останется оберегом, ни хрусталя, ни "кошачьего глаза"? Она же вернется и всех тут перестреляет. Решит, что вы ее сглазили». «Пф-ф-ф, — отозвался ирбис. — Не гневи Кароя. Он не зря показал мне нору с хвостом. Значит, пришло время пустить обереги в дело».

— Да, — после долгих размышлений согласилась дарса. — Чаша — верный знак. Все соседи будут завидовать. Моя мать не лепила. Побоялась. Если Линша даст мне Чашу Желания, не надо будет слушать ни отца, ни мать, ни соседку. Все будут завидовать.

— Пр-р-рекрасно! — промурлыкала снежная. — Побежим сейчас или утр-р-ром?

— Сейчас, — покосившись в сторону озера, ответила дарса. — Я не хочу здесь ночевать. Слишком шумно.

Бурый кивнул, шмыгнул в дом, сунул голову в лямку висящего на стене дорожного мешка, ловко забросил поклажу на спину.

«Зачем?»

«Как — зачем? Сложить Чаши».

Три пятнистые тени проскользнули от дома к опушке, растворились в таежной чаще. Бурый — как и обещал — бежал впереди, показывая дорогу. Имре погрузился в дрему: звуки и запахи ночного леса успокаивали, оберег на шее зверя сулил защиту от неприятностей. Зимой бежать к Лабиринту было проще — духи леса спали, попрятавшись в дуплах и берлогах, не чинили препятствий путникам, не вымещали на них дурное настроение или давнюю обиду на богов.

Ирбис обламывал промерзшие ветви кустарников, протаптывал дорожки в глубоких сугробах, облегчая дорогу кошкам. Он оборачивался, проверяя — не устала ли снежная, не выдохлась ли дарса? Кошки ловили его взгляды, мяукали, подхлестывая себя хвостами по бокам, требовали: «Беги быстрее! Мы хотим получить Чаши Равноденствия, закрепленные Уходящим Морозом».

Имре почувствовал, что нетерпение снежной переплетается с предвкушением Флоры. Его кошка — новогодний дар, хранительница мандаринового солнца — хотела погрузить пальцы в снег, смять ком, намечая очертания будущей Чаши.

«Как я могу ей препятствовать? Я — тот, кто должен ее защищать?»

«Хватит, — огрызнулся ирбис, прокопавший тоннель под поваленным деревом. — Не мешай! Сколько можно страдать?»

Перед рассветом, возле границы запретной зоны, утомившиеся хвостатые забрались на пихты и подремали пару часов, сохраняя шаткое равновесие на ветках. Открыли глаза, когда небо над макушками деревьев стало розово-серым, соскользнули в сугробы, наскоро умылись и продолжили путь.

Ирбис повел кошек напрямую, через овраги — таежные шрамы, память о Гневе Кароя. Они довольно быстро миновали полосу преград, и вышли на участок с молодыми деревьями, высаженными ровными рядами. Кошки взбодрились, попытались вырваться вперед и замерли после остерегающего шипения бурого.

Имре, спрятанный под шкурой, побежденный волей зверя, почувствовал знакомый страх. Ирбис пробежал вперед, присмотрелся, принюхался и вернулся к кошкам.

— На деревья! — скомандовал он. — Живо, на деревья! Поднимайтесь как можно выше! Надо переждать. Это Саян.

Снежная стремительно взобралась на пихту, прислушиваясь к нарастающему шуму. Дарса взвизгнула, взлетела на соседнее дерево. Бурый занял место на ветке чуть ниже снежной, всем своим видом демонстрируя готовность принять бой.

Тайгу заполнили хруст снега, деревянный скрип и тяжелое дыхание огромного зверя — Саян уверенно шел в их сторону.