Глава 18

Когда я пришел обратно, меня порядком мутило. Все-таки дробью обсыпало меня неслабо, пусть она вся и осталась под кожей, да и крови потерял я немало. Весь бок был в ней, а когда я снял рубашку, отодрав прилипшую к ранкам ткань, снова потекло.

Валера всю дорогу молчал, но лицо у него было решительное. Похоже, что он понял реалии нового мира. Как бы я из него реального отморозка не воспитал бы в итоге, вроде тех, что в банде у Шайбы были.

Я же сам ничего особенного не чувствовал. Просто понимал, что это была крайняя мера. Просто так пожар устраивать я не стал бы в любом случае, но это лучше, чем штурмовать дом, где сидят двое вооруженных пусть и пистолетами. А оставлять в живых их было нельзя в любом случае.

Пожар горел за нашими спинами, пламя ревело так, что его было слышно даже отсюда. Ну, никакой красной машины на него не приедет, так что дом прогорит. А до соседнего участка там достаточно далеко, так что вряд ли огонь перекинется.

По дороге Валера собрал с трупов оружие и патроны, пополнив наш арсенал. Я у него это отберу потом, чтобы почистить и отсортировать. Но, похоже, пришло время оружие выдавать всем.

Когда мы вошли во двор, там царила суета. Паша ковырялся возле машины, из которой уже вытащили труп. Стекло не разбилось, но было пробито сразу в нескольких местах, покрылось трещинами. Так что, как мне кажется, лучше было бы его вообще снять.

Увидев меня, он сперва возмущенно спросил:

— Что, нельзя было аккуратнее что ли? Зачем его в машине-то убивать? — однако, разглядев меня поближе, и увидев залитый кровью бок, тут же изменился в лице. — Охренеть… Ты как, жить будешь?

— Буду, — кивнул я. — Выглядит оно гораздо страшнее, чем на самом деле, можешь поверить. А стекло — ну не было времени.

— Ладно, — выдохнул он. — Это я бухчу больше, на самом деле. Стекло поменять — невелика проблема. Труднее будет салон от мозгов отмыть.

Щелчок. Снова воспоминание. А ведь мне приходилось таким заниматься. Отмывать машины от того, что осталось после прошлого экипажа. Выносить трупы, отдавать их похоронной команде, а потом пидорасить салон. Потому что зачастую машины были гораздо менее хрупкими, чем люди внутри.

— Девчонки справятся, — сказал я. — Какие-то чистящие средства есть.

— Главное — не затягивать, а то провоняет.

Мы с Валерой закрыли ворота, и я похромал дальше. Там девчонки и Степаныч возились с Артуром, который лежал на земле, которая оказалась щедро залита кровью. А чего это они так? Чего его внутрь-то не занесли?

— Что, как? — спросил я.

— Кость, кажется, цела, — ответила Яна. Она, как физкультурница хоть немного понимала в медицине.

— Да сквозное, фигня, — ответил Артур, который, похоже, больше хорохорился перед девчонками, да и понял, что опасность миновала. — Завяжи, да лежи. Правда, не ходок я в ближайшее время. Совсем не ходок.

Рану ему уже успели перевязать, намотали повязку. Я наклонился, проверил, все ли нормально, не передавили ли лишних сосудов, и удостоверился в том, что все в порядке. Но сделал озабоченное лицо, и принялся прощупывать ногу. Специально.

— Что такое, командир? — спросил он, резко поменявшись в лице.

Однако, я уже командир. Интересно. Хотя, это ведь наш первый общий бой, причем не против тупоголовых зомби, а против людей. Не очень хороших бойцов, но все же они были гораздо опаснее чисто благодаря огнестрельному оружию.

— Да ничего хорошего, — сказал я. — Похоже, придется ампутировать.

— Эй! — воскликнул он. — Не надо!

— Да шучу я, — я усмехнулся, хлопнув его по плечу. — Полежишь, и затянется.

На самом деле нет, нужно оперировать, но ни у кого из наших таких навыков нет. И я, судя по всему, тоже мало что в этом понимаю. Так что остается рассчитывать только на обезболивающие и антибиотики.

— Куда уж ты с такими шутками, — укоризненно проговорил Степаныч. — Сам в крови весь, как бы тебя за зомби не приняли.

Он помылся, побрился и натянул на себя новую одежду, которой его снабдил Игорь, благо размер у них был один, и больше не был похож на бомжа. Выглядел нормальным членом общества. Единственное — оружия я ему так и не дал. А они, вроде как, умеют им пользоваться.

Черт. Я завтра планировал до тайника съездить, а послезавтра уже убираться из города. Но что-то мне подсказывает, что я даже встать не смогу. Это сейчас я на адреналине, двигаюсь. А чуть отойду, и все саднить начнет.

— Так, — сказал я, понимая, что пришло время командовать. — Артура занесите, уложите. Лекарства у нас есть, дайте ему антибиотики и что-нибудь болеутоляющего, я там кеторол видел. Степаныч, пошли со мной, я тебе оружие выдам, вооружишь остальных, только научи пользоваться. Я сейчас — не боец, так что распорядись караулом. Мало ли, кто на выстрелы придет.

— Принято, — коротко кивнул он. На самом деле, как протрезвел действительно стало видно военную выправку.

— Забери у Валеры стволы, которые он со жмуров собрал, вычисти. Спать сегодня никому уже не придется. Завтра никуда не поедем, днем отоспимся.

— Прав ты, — он почесал лицо. Похоже, борода у него быстро растет, щетина уже появилась. Я вот это ощущение ненавижу, а ему, может быть, и нравится, как она по коже скребет.

— Пошли тогда, — я похромал в сторону входа в дом.

Девчонки и Степаныч подхватили Артура и понесли внутрь. Его комната находилась на первом этаже, так что его уложили там. Яна снова стала что-то колдовать вокруг него, а я подумал, что нужно дробь вытащить. А сам я с этим вряд ли справлюсь. Тяжело будет.

— Лика, — сказал я. — Пошли со мной тоже. Ян, зайди потом к Наташе, успокой ее.

Яна согласилась, Лика только кивнула, без всяких намеков. И втроем мы двинулись в сторону лестницы.

Поднявшись наверх, я передал Степанычу все стволы, которыми не собирался пользоваться сам, и запас патронов на всякий случай. Он разберется, что и кому дать, я почему-то ему доверял. После этого старик развернулся и ушел, а Лика осталась.

— Дверь закрой, — попросил я, усевшись на кровать и отложив в сторону пистолет-пулемет. Плевать, что заляпаю, простынь всегда выбросить можно, если что. Да они и не так нужна, я на голом матрасе посплю, не обломаюсь.

— Что, опять сосать? — спросила она, выполнив требуемое. Резко повернулась ко мне.

— Смешно, но сейчас не до этого, — ответил я. — Дробь будешь выковыривать. Она под кожей, пощупаешь, там такие шарики. Я тебе нож дам, вот им и достанешь ее.

Ее лицо вдруг резко разгладилось, на нем появилось выражение испуга.

— Я не смогу, — чуть ли не заикаясь проговорила она.

— Сможешь, — ответил я. — Куда деваться? Нужно быть полезной. Не бойся, я ничего не почувствую. А ты меня еще и разговором отвлечешь.

Крякнув, я наклонился и вытащил из-под стола рюкзак и достал из него бутылку виски. Двенадцатилетняя выдержка, судя по производителю, из Ирландии. Параллельный импорт, наверное, либо паленка. Ладно, сейчас не до этого. Дробь ковырять — это реально очень больно будет, так что лучше обеспечить себе анестезию. Тем более никакой наркоты у нас для этого нет. Остается только бухло.

Сорвав пластиковую накладку на бутылке, я сделал несколько больших глотков, поморщился. Пить такой вискарь вот так вот — пошло, но мне сейчас не до культурного распития.

— Держи, — протянул я бутылку девушке.

Она взяла и тоже присосалась. Потом закашляла — то ли слишком крепкий напиток для нее оказался, то ли не в то горло пошло.

— Да не пить, — сказал я. — Это чтобы руки протереть.

— Это чтобы руки не дрожали, — ответила она, прошла мимо меня и уселась на кровать, слева. Потянула руку, похоже, хотела нащупать дробь под кожей, но тут же отдернула. Боялась сделать больно.

Я снова наклонился, взял со стола нож, разложил и щедро облил его виски. Хоть какой-то антисептик. А потом протянул ей, я рядом поставил пустую пивную банку, которая осталась со вчера.

— Давай, — сказал я. — Пальцами нащупываешь шарик, режешь, вытаскиваешь его и кидаешь в банку. Только лишнего не кромсай.

— Может, все-таки Яну позовем? — спросила она. — Она все-так физкультурница, что-то да знает.

— Нет, — жестко ответил я. Мне не хотелось говорить, что ей я доверяю больше всех. Тем более, от боли я, скорее всего, вырублюсь. — Дай бутылку.

Она снова передала ее мне, и я сделал еще несколько глотков. А потом закрыл пробку, отложил ее на стол.

— Ну, делай, — сказал я, выдохнув. Алкоголь уже ударил в голову, и боль действительно притупилась.

Лика взяла нож, но не спешила начинать. Сидела рядом, крутила его в пальцах, будто пытаясь собраться с духом. Я молчал. Торопить её смысла не было. Уже не горело — в прямом и переносном смысле.

Я ощущал тепло её тела, лёгкое движение воздуха, когда она выдыхала. Ладони у неё наверняка были влажными от страха. Но я заметил, что руки не трясутся. Относительно спокойна. Может быть, алкоголь помог.

— Всё нормально, — сказал я. — Просто делай.

Она кивнула. Положила одну ладонь мне на бок, пальцами осторожно нащупывая под кожей дробины.

— Чувствуешь? — спросил я.

— Да, — ответила она сдавленным голосом. — Они прямо под кожей, неглубоко.

Я не смотрел на неё. Просто ждал.

Она наконец приступила. Я отвернулся, уставился в стену, чтобы не мешать ей. Нам всем сложнее делать работу, когда кто-то смотрит, наверное это еще со школы идет, с контрольных. Почувствовал, как её пальцы стали чуть сильнее давить на кожу. Потом холод металла. Резкий укол.

Больно. Будто в бок загнали кусок раскалённой проволоки и провернули. Я выдохнул, стиснув зубы.

— Не дёргайся, — сказала Лика. Резко, решительно.

Я усмехнулся. Выдавив одну из дробин, она опустила ее в банку, куда та и упала со звоном.

— Работаешь уверенно. В прошлой жизни что, хирурга в семье не было?

Она промолчала, хотя эта дурацкая шутка и не требовала ответа. Её пальцы чуть сильнее сжали кожу около следующей ранки. Еще один разрез. Я почувствовал, как она вцепилась в одну из дробин, потянула.

Еще один маленький шарик дроби с щелчком упал в пустую пивную банку.

— Две уже, — тихо сказала она.

Я выдохнул, а она снова наклонилась, прижалась ближе. Я чувствовал её дыхание на коже. Это было… странное ощущение.

Снова холодок лезвия. Ещё один укол. И снова вспышка боли. Но я молчал, терпел, даже зубы не сжимал. Да и не так уже и чувствуется, вся левая сторона онемела.

— Блин… — пробормотала Лика. — Она зацепилась за что-то.

Она сдвинулась ближе, пальцы чуть грубее сжали кожу. Я повернулся и теперь невольно смотрел на неё. На её лицо, сосредоточенное, почти злое.

— Ты бы медсестрой была неплохой, — сказал я, улыбнувшись.

— Ага, конечно, — отозвалась она. — Я людей резать не люблю.

— Я тоже, — выдохнул я. — Но иногда приходится. Рано или поздно всем приходится.

Она не сразу ответила. Только вытянула третью дробину и отбросила её в банку.

— У тебя было такое, что ты убивал кого-то ножом? Не застрелил, а именно зарезал?

— Было, — кивнул я. — Совсем недавно. Но ты не убиваешь сейчас, ты лечишь. Знаешь, это больно, но иногда мучить человека можно. Например, для того, чтобы ему жизнь спасти. Когда тащишь кого-то с поля боя с раздробленными ногами, ему тоже больно.

— А иногда нужно мучить, чтобы узнать правду, — сказала она.

— Ну да, без этого никуда, — я невольно кивнул. — Но тут главное — удовольствие не получать.

— Я сейчас удовольствия не получаю. Знаешь, просто делаю это, и мне не так уж страшно.

— Только не говори, что тебе это нравится, — сказал я, усмехнувшись.

Лика посмотрела на меня, покачала головой. Она вытащила еще одну дробину и опустила ее в банку. Ее руки все были в крови. В моей крови.

— Нет, — сказала она. — Но я думала, что будет хуже. Что у меня руки будут дрожать, что я испорчу всё.

Она замолчала, снова нащупывая под кожей очередной свинцовый шарик.

— А у меня не дрожат руки, — продолжила она спустя полминуты. — И даже плохо не стало.

Я внимательно посмотрел на неё.

— Это нормально, — сказал я. — Нормально. Продолжай, у тебя хорошо получается.

И так продолжилось. Она рассказывала что-то о прошлом, выковыривая дробину за дробиной. Я боли уже не чувствовал, привык. К ней всегда привыкаешь.

Наконец, она закончила с последней дробиной. Откинулась назад, потянулась за виски, но не стала пить — просто закрыла бутылку, поставила на пол.

— Прощупай хорошенько, — сказал я. — Есть еще? Лучше сразу все вытащить, потому что если потом загноится, то будет совсем пиздец.

Она, недолго думая, оторвала кусок наволочки и облила его виски. И стала стирать кровь с моего бока. Спирт защипал раны, я сжал зубы. Нет, все равно чувствуется, сука, тем более, что там теперь все разворочено. Вместо аккуратных дырочек, хоть и небольшие, но все же разрезы. Ну и правильно, обработать надо, хоть бы и промокнуть.

Потом принялась щупать, осторожно, сантиметр за сантиметром. Теперь же я боли не чувствовал, только ее холодные пальцы. Если честно, я уже успел нажраться, почти полбутылки ведь выпил. И мне хотелось только чтобы все закончилось, и я уже лег спать.

Завтра оно заболит гораздо сильнее. Но ничего, тут уже таблетки помогут. Ну и антибиотики нужны, без них никуда. Но это есть. Если повезет, послезавтра уже смогу отправиться на дело. А потом свалим. Валить нужно, причем как можно скорее.

— Нет ничего, — сказала она. — Все вытащила.

— Отлично, — выдохнул я. — Теперь возьми в рюкзаке бинты. Сделай салфетки из них, сложи в несколько слоев. И накладывай на раны.

— А закрепить как?

— Поверх перевяжем через грудь.

Что-то подсказывало мне, что повязки пластырного типа подошли бы гораздо лучше, но вот их не нашлось. Так что будем обходиться тем, что есть.

Она вытерла окровавленной тряпкой руки, вытащила из рюкзака два рулона широкого бинта, разорвала упаковку, и принялась складывать его в салфетки, откладывая их в сторону. У меня в голове шумело: и от алкоголя, и от кровопотери. Вертолетов не было, но все равно.

А потом встала передо мной и принялась перевязывать, накладывая тур за туром. Закончила, сделала узел и отошла на пару шагов, будто любуясь плодами трудов своих.

Я снова усмехнулся.

— Хорошо справилась.

— Что, похвалить хочешь? — спросила она, покосившись на меня.

— Почему бы и нет?

Она качнула головой.

— Спасибо, конечно. Но я просто сделала, что нужно.

— Вот именно, — сказал я. — Сделала, что нужно. Не испугалась. Это важно.

Лика полминуты помолчала, потом наклонилась, поправила узел.

— И что теперь? — спросила она.

— Теперь ты немного другая, — сказал я. — Как и все мы.

Она ничего не ответила. Просто убрала нож, собрала бинты и встала.

— Ладно, — тихо сказала она. — Спи.

— Хочешь остаться? — спросил я. Сам не знаю, почему.

Наступило молчание, несколько секунд ничего не происходило. Несколько раз она вдохнула, выдохнула, а потом, наконец, проговорила.

— Знаешь, я много в жизни видела, но никогда мне самой такого делать не приходилось. Боюсь, кошмары будут сниться.

Я поднялся, чуть качнулся. Но ничего, на ногах держусь. Взял банку, отложил на стол, смахнул прямо на пол обрывки бинка. А потом сорвал с постели окровавленную простынь и бросил в сторону.

— Если со мной останешься, тебе легче будет? — спросил я.

— Да, — решительно кивнула она.

— Тогда ложись, — ответил я, и застелил постель пледом. Уселся, стащил ботинки, после чего лег, потеснившись в сторону стены. Так оно получше будет, да и меньше шансов, что она во сне меня заденет.

— Ложись тогда, — сказал я.

Она выдохнула, а потом решительно стащила с себя обувь, подошла ближе и легла. Положила руку мне на живот, прижалась ухом к груди. Несколько секунд мы оба молчали, будто боялись нарушить установившееся между нами равновесие.

— У тебя сердце сильное, — сказала она. — Мощно бьется. Как считаешь, оно может любить?

Что? А к чему еще такой вопрос?

Я не знал, что на это ответить. Попытался вспомнить: любил ли я когда-нибудь кого-то. Нет, никаких вспышек воспоминаний, никаких лиц. Ничего в голову не приходило.

— Ладно, — проговорила она, осознав, что ответа не услышит. — Спи.