Глава 24

Воспоминания Леси

Мы жили, как и многие в нашем поселке. Простой деревянный дом, который остался еще от прабабушки, огород, куры, заготовки на зиму, колодец во дворе, печка на дровах и недалеко от дома речка, возле которой мы играли в детстве.

И история у моей мамы банальная. Таких в нашей стране много. Уехала в город учиться, на последних курсах забеременела и оказалась не нужна своему парню вместе с ребенком. Деваться было некуда. Она вернулась к матери. Родилась я. Меня любили как-то по-своему. Мама добрая была, а бабушка очень строгая, причем и со мной, и с мамой. Но со мной строже.

«Маму воспитывать уже бесполезно, она себе жизнь испортила, так хоть из тебя человека вырастим», – говорила она.

Мы и огородом полностью сами занимались, и готовить меня бабушка учила, и к чистоте в доме относилась очень строго. Я и сама любила порядок, хотя, конечно, иногда капризничала, потому что и погулять дольше хотелось, да и уроков много учить. Но ребенком была послушным и благодарным. Поводов для обратного не было.

А потом в нашем доме появился он. Мама привела мужчину и представила его семье. Бабушка тогда уже была совсем старенькой, часто болела и ничего не стала говорить. Нам и старому дому нужны были мужские руки. Да и мама столько лет была одна. После того разочарования с мужчинами у нее отношения не складывались совсем. Я же за нее была искренне рада. Видела, что она влюблена. Меня устраивало, что не требовалось называть отчима папой. Я называла его по имени – Николай.

Иногда он выпивал. Вечером за ужином или по праздникам. Но в поселке полно алкашей и тем, что мужик прикладывается к рюмочке за тарелкой борща, меня было не удивить. Раздражало только, что после рюмочки в нем все чаще просыпался воспитатель. Мы ругались, а мама умоляюще смотрела на меня и кидалась успокаивать отчима. Было обидно, что в таких, хоть и мелких, но все же конфликтах она все чаще принимала его сторону и потом тихонечко, шепотом, сидя на моей кровати, оправдывала его поведение заботой и тем, что он все же столько для нас делает.

Мне хотелось для мамы счастья, и я не возражала, зная, что меня она все равно любит, и видела, как ей сложно между нами разрываться.

Алкоголя в нашем доме становилось все больше. Стали появляться его друзья, которые вели себя по-хамски по отношению к маме.

Я спрашивала:

– Зачем ты им позволяешь? Зачем ты это терпишь?

А она мне только:

– Тише, услышит. Ругаться будет. Они просто выпили чуть-чуть. Не обращай внимания.

Не обращать внимание было сложно, но ради нее я старалась. Сжимала зубы и убиралась после их попоек, ухаживала с бабушкой, которая совсем перестала ходить, училась, подрабатывала по мелочи. В поселке с этим проще. То овощи на рынок можно отнести, то помочь соседям за денежку. На всякие мелкие расходы хватало, не больше. А вот дома денег не хватало катастрофически.

Мы словно катились кубарем в яму и притормозить возможности не было.

Однажды я вернулась домой со школы и услышала, как мама плачет. Очень громко, истерично, навзрыд. Не разуваясь, вбежала в комнату и увидела, как над ней, пошатываясь, стоит снова пьяный отчим, а она держится за красную щеку одной рукой, второй обнимая себя за живот.

Это было страшное зрелище, не требующее дополнительных пояснений девочке-подростку. Отчим начал поднимать на нее руку.

Разъяренный, поплывший взгляд говорил о том, что, если я вмешаюсь, достанется и мне. Не вмешаться я не могла. Кинулась к маме, обняла ее и получила свой первый в жизни удар от другого человека. Тяжелый, как бьют только мужчины. В голове зашумело, но я продолжила обнимать и закрывать собой рыдающую маму, стараясь не разреветься вместе с ней.

Следом был еще один удар. Отчим пнул меня грязным старым сапогом по голени, плюнул на пол и ушел. А мы сидели на этом грязном полу и рыдали. Я умоляла маму выгнать его, ведь он перешел грань. Оставаться с ним в одном доме опасно.

Когда не стало бабушки, наша жизнь окончательно превратилась в ад. Хозяином в доме стал он, бутылки самогона, водки, пива и его бесконечные друзья и даже подруги такого же вида, как и он сам.

Отчим позволял себе заниматься пьяным сексом с другими женщинами прямо в нашем присутствии, просто уводя их в комнату, где раньше жила бабушка. Мама плакала, но терпела. Это какая-то чертова зависимость! Больная зависимость от ненормального мужика! А я не могла ее бросить. Мне было страшно, что отчим просто ее убьет. Да и идти было некуда. Ни родственников, ни другого жилья у нас не было. Я несовершеннолетняя и перспектива попасть в детский дом мне казалась еще ужаснее. И мама… мама осталась бы с ним одна.

Я хорошо помню, как научилась засыпать под пьяные крики, звуки ударов и звон бутылок. Как вжимала голову в плечи, убирая следы попойки, вернувшись со школы. Наш уютный теплый дом превратился в грязный, вонючий притон и даже открытые окна и двери не могли выветрить запахи, впитавшиеся в стены.

Мама тоже начала выпивать вместе с его компанией. А я… Я за любую провинность получала от отчима по лицу, заднице или спине. Это смотря куда он по пьяни попадет ногой, рукой или тем, что попадется под руку.

Залечивала синяки, лишилась друзей. Кто захочет дружить с девочкой, у которой дома творится такое и вся одежда, стирай ее – не стирай, провоняла сигаретами и дешевым бухлом?

Сколько раз дома были пьяные драки… Оттуда и навыки первой медицинской помощи. Откажешься – получишь, и лечиться опять придется самой.

Я ждала свои восемнадцать лет, чтобы уехать. Мечтала забрать маму и сбежать. Она бы устроилась на работу в городе. И я бы нашла подработку. Вместе мы бы справились.

Но это мечты… есть такие мечты, которые не сбываются.

Ночь, которая лишила меня мамы, я не забуду никогда. Зима. За окном валит снег и только свет, падающий на него из некоторых окон, разбавляет кромешную тьму маленького поселка. За окном мороз. В доме тоже холодно. Видимо, в печь никто не докинул дров. Но проснулась я не от холода. Проснулась я от хриплых мужских стонов, разнокалиберного мата за стеной. С ними смешался женский плач и мольбы остановиться. Меня тогда как кипятком облили.

Я подскочила с кровати и прямо в тонких носках помчалась по ледяному полу в соседнюю комнату.

Сердце остановилось, когда я увидела, что четверо мужчин во главе с отчимом делают с моей мамой. Все пьяны и возбуждены до какого-то безумия в глазах. Они разложили ее на старом развернутом диване-книжке и…

Боже, это было так ужасно…

Отчим оглянулся на меня. Взгляд ошалелый, звериный.

– Хочешь присоединиться? – зло усмехнулся он. – Если нет, то пошла вон отсюда и только пикни! Соплячка!

– Отпустите ее, – прохрипела я. – Пожалуйста, отпустите.

– Пошла вон, я сказал! – вызверился отчим. – Взрослые дяденьки без тебя разберутся, что им делать.

И я убежала. На улицу. Стучалась в окна к соседям, умоляла помочь, спасти мою маму, но никто не осмелился. А полиция, узнав куда ее вызвали, не торопилась ехать. Это ведь семья алкашей, где вечно что-то происходит.

Тогда я забилась в сарай и тихо подвывала от безысходности.

Домой вернулась только на рассвете, когда выспавшийся дежурный наряд все же приехал посмотреть, что случилось. А случилось страшное… Моей мамы не стало.

Ее гибель списали на бытовую драку, а опеку надо мной отдали отчиму. Возиться никто не хотел. Да и до восемнадцати мне оставалось совсем немного.

После гибели мамы я кинулась в наш с ней тайник, куда мы откладывали деньги. Там должна была скопиться достаточная сумма, чтобы я смогла уехать. Но ее там не оказалось. Тайник был пуст. А вместе с деньгами в доме не обнаружились ни бабушкины золотые украшения, ни мамины любимые сережки. Ничего не осталось. Только простое колечко на моем пальце, которое представляет теперь самую высокую для меня ценность.

Я плохо помню те несколько месяцев после смерти мамы. Много плакала, видя в кошмарах ночь ее гибели. А потом она вдруг перестала мне сниться. Совсем. Осталась только тяжелая тоска по человеку, который меня любил. Я заполняла дыру внутри теплыми воспоминаниями о ней, бабушке и своем детстве. Заканчивала школу, рассчитывала на поступление в город и общежитие. Пыталась подрабатывать, но все деньги находил и пропивал отчим, куда бы я их не прятала.

Это было очень странное время. Я будто спала и не могла проснуться. И день моего восемнадцатилетия больше не приносил ощущения освобождения. Это был просто день. Еще один день, когда я вернулась домой, выгребла из-под стола бутылки, обработала новую ссадину на лбу ублюдка и ушла к себе делать уроки, даже не пообедав. Нечего. Недавно заработанные у соседки деньги он снова нашел и пропил.

Через некоторое время я все же нашла в себе силы и решила попробовать сопротивляться ему. Отвоевать дом, в котором выросла, ведь опеки надо мной у отчима больше нет, да и прав на этот дом у него никаких. Это понимала даже я, маленькая, затюканная им, сельская девочка.

Моя попытка закончилась черными с кровавыми подтеками синяками на ребрах и тем, что он вышвырнул меня из дома среди ночи в том, что я успела на себя надеть. Не дал забрать документы, да и возвращаться за ними мне было страшно.

А дальше отчаяние, речка, рыбка, спасшая мне жизнь, и долгая дорога в никуда, где мне в очередной раз показали, что мечты не сбываются, и девочка-бомж вызывает такое же пренебрежение и отторжение у общества в городе, как было у нас в поселке. Если бы не Лекс и Марат, я правда не знаю, чем бы все это закончилось.