Глава 30

Леся

Вот как понять себя? Я хочу, чтобы сейчас сюда вошел Лекс и не хочу одновременно.

Что он сделает, если приедет? Повезет на аборт?

Нет, вряд ли. Насильно не станет. Это не про него.

Тогда что?

Услышав крики из прихожей, подскакиваю и прижимаюсь спиной к стене так, чтобы из коридорчика меня не было видно. Все же я не готова его увидеть. Прямо сейчас нет, но все равно прислушиваюсь к голосам, стараясь найти среди их тот самый, что запал мне в душу. Никак не могу отыскать. Да и Лекс вошел бы уже. Значит не он…

– Ты чего здесь? – Марат пугает своим возвращением.

Приложив кулачок к груди, стараюсь быстрее отдышаться.

– Прости, что напугал. Приходили уроды, что бухали здесь с матерью. Еле отвадил. Тебе бы, кстати, к врачу сходить. Беременность надо подтвердить и убедиться, что с тобой и малышом все хорошо, – друг озвучивает здравую мысль.

– Если я успею завтра после работы, обязательно схожу.

Мы молча пьем остывший чай. Пока я мою чашки, Марат расстилает для меня диван, а себе кидает подушку и покрывало на пол. Ложится, стянув с себя футболку и выдернув ремень из штанов, чтобы не мешал. Для фона включает телевизор. Я его не смотрю и не слушаю. Мне пусто. Не хватает теплых сильных рук, которые бы сейчас обнимали. Щекотного урчания в ухо и теплого, пошлого поцелуя, как умеет только Лекс.

«А-бо-рт! Какие нам с тобой дети? О себе бы позаботиться. Брысь, Леся. Не делай мне мозг. Где бабки, ты знаешь. Кинь сразу в рюкзак. А я отменяю гонку. Завтра поедем к врачу».

Раз за разом прокручиваю в голове его слова. Слезы скатываются из уголков глаз к ушам, падают на подушку. Шмыгаю носом. Марат вздрагивает, но тут же успокаивается, поворачивается на бок, подтянув выше плед.

Даже не заметила, как парень уснул.

Выключаю телевизор. Комната погружается в темноту и тишину. Я слышу стук собственного сердца и каждый вдох кажется слишком громким. Повернувшись на бок, подтягиваю колени к животу. Сжимаю зубы, утыкаюсь лицом в подушку, вцепившись в нее же пальцами, и реву. Не могу больше.

Не могу!!!

Как же это больно!

Мама поэтому сделала такой выбор? Она не смогла бы вынести эту нестерпимую боль? Я должна. Я запретила себе быть такой, как она.

– Я никому не дам тебя в обиду, слышишь? – шепчу, захлебываясь слезами и разогнув ноги, прижав ладошку к животу. – Никому не дам. Я еще немного поплачу и буду сильной. Я знаю, ты там уже есть.

Почему-то кажется, что у нас с Лексом будет мальчик. Он обязательно будет похож на своего отца. Такой же кареглазый, красивый и… добрый! Потому что Лекс именно такой. Он просто не хочет признавать.

Я засыпаю и вижу очень странные сны, от которых хочется и улыбаться, и плакать. Они полностью олицетворяют мое нынешнее состояние.

Просыпаюсь на рассвете от короткого стука во входную дверь. Марат еще спит, а я сама не понимаю, зачем иду открывать. Это же чужая квартира. Я тут никого не знаю, но пальцы сами тянутся к замку. Дергаю ручку. Выглядываю в подъезд. Никого. Может, приснилось?

Еще чуть сильнее распахиваю дверь. Слышу странный «шмяк». Босыми ногами ступаю на резиновый коврик у входа, заглядываю за дверь, а там на боку лежит старый заяц с несуразными ушами, которого дарил мне Лекс.

Слезы снова текут водопадом. Поднимаю плюшевую игрушку, крепко прижимаю к себе. Уткнувшись в нее носом, дышу запахом нашего гаража и его ненавистным одеколоном.

– Вам плохо? – спрашивает вышедшая на лестничную клетку соседка Марата.

– Н-нет, – делаю шаг в квартиру, тяну за собой дверь.

– Девушка, это не вы обронили? – бабушка в цветастом халате протягивает мне сложенный вдвое листок в крупную клетку.

– Наверное. Спасибо вам, – закрываю дверь и все равно слышу ее доброе бурчание.

– Как спокойно. Наконец Маратик этих алкашей разогнал.

Улыбаюсь сквозь слезы.

Смяв в кулачке записку и прижав к себе зайца, иду на кухню. Читать страшно. Нехорошее предчувствие сжимает легкие, в миг выкачав из них весь кислород.

– Кузёнок, ты чего бледная такая? – ко мне подбегает сонный Марат.

– Разбудила? – утыкаюсь носом в грудь друга.

– Нет. Сам проснулся, – обнимает теплыми, сильными руками за талию. Лекс бы сейчас рычал от ревности. – Что случилось, маленькая? – беспокоится Мар. – Откуда игрушка?

– В подъезде нашла, – шмыгаю носом. – И вот еще, – не глядя на листок, протягиваю его Марику. – Прочитай, пожалуйста. Я не могу.

Он шуршит бумагой. Долго молчит. Не выдержав этой затянувшейся паузы, отстраняюсь от Марата и заглядываю ему в глаза, пытаясь с них найти содержимое записки.

– Лекс не стал отменять сегодняшнюю гонку, – сообщает друг. – Остальное тебе лучше прочитать самой. Это личное. Я рядом посижу.

Вкладывает смятый листок мне в ладошку и присаживается на табуретку. Сажаю на стол плюшевого зайца, разворачиваю записку:

«Гонка состоится сегодня, как и было запланировано. Это, кажется, единственный способ унять боль от того, что я тебя потерял. Алкоголь не помог. Даже травка не взяла, представляешь? Я совершенно трезвый.

Леся, я опять все испортил. Когда дело касается близких мне людей, я все разрушаю. Мне страшно разрушить и тебя. Я еще никогда и ничего в своей жизни так сильно не боялся.

Я люблю тебя, мой Домовенок. Люблю больше всего на этом проклятом свете!

Приходи сегодня на гонку. Если ты придешь, значит у нас есть шанс. Я буду благодарен тебе за него. Если нет, я уеду, исчезну из твоей жизни, чтобы снова ничего не испортить. Вам с малышом будет лучше без меня.

Если ты не придешь сегодня, загляни в гараж через несколько дней или попроси Марата. Я оставлю в коробках все собранные за два года деньги. Это для вас. Для тебя и нашего сына. Себе возьму ровно столько, чтобы хватило на билет в один конец.

Люблю. Твой непутевый байкер.

Lex».