Глава 8

Я стояла у печи и машинально помешивала укрепляющий отвар для Саргайла, которого мы уже неделю прятали в потайной комнате.

Да, мы выбрались от туда уже на следующее утро. Ночка, к слову, тогда выдалась напряженная и нервная, и поспала я совсем не долго, так как к нам в дом явно кто-то заходил и шумел, однако, довольно быстро все звуки прекратились и больше нас не тревожили. Но это не означало, что мы расслабились и не ждали нового вторжения. Однако, как я уже говорила, его больше так и не случилось.

А потому, вымотавшись к утру не столько физически сколько морально, все уснули, а Кирим, приложив для меня к губам палец в немой просьбе не шуметь, выскользнул из комнаты и пошел на разведку. Мне же, не смотря на усталость, заснуть так и не удалось.

Кирим вернулся примерно через час, все еще спали, а потому он поманил меня из комнаты и рассказал все уже сидя на кухне, где я приготовила для нас обоих кофе и нарезала сыр и копченое мясо, которые достала из холодной. К моему удивления ее почему-то не разграбили, хотя от тех продуктов, что оставались более-менее на виду не осталось и следа. Лишь белая дорожка от мешка с мукой, который тащили прочь из дома.

Потом профессор мне объяснил, что в Фаргоции холодные устроены по-другому и солдаты просто могли не знать, где ее искать. А времени, чтобы перешерстить все более основательно у них видимо не было.

Вот после такого нехитрого завтрака Кирим мне и рассказал, что фаргоцианам уже к ночи удалось захватить крепость и всю ночь они лечились и отдыхали, а кто и грабил, воспользовавшись общей неразберихой. Однако, к утру военной комендатуре удалось навести порядок, и сейчас уже можно было выходить на улицу и возвращаться, так сказать, к мирной жизни под пристальным надзором. Разумеется, никто из жителей не торопился, а потому в городе было тихо. Лишь солдаты сейчас несли караул в городе и расчищали его улицы, которые за последние сутки перетерпели много испытаний.

— Всех убитых горожан и эльмирантийских солдат собирают на восточной окраине, в течение дня можно будет забрать тела близких или знакомых и похоронить. Тех, кого не заберут, закопают в общей могиле. Как-то так. — Вздохнул старик и закончил свое повествование.

— Щедрое предложение. — Проглотив ком в горле, иронично проговорила я.

— На самом деле так и есть. — Отозвался Кирим. — Обычно о таких мелочах захватчики не задумываются, или оставляют все как есть, или сваливают всех в общую могилу.

— Похоже на политический ход. Видимо, на этот город у них большие планы. — С горечью и какой-то остервенелой злостью произнесла я. Потому что вспомнились дядя Ренат и Арават, вспомнились все те, кто был тогда в доме вместе с ними, вспомнились друзья и приятели, что приходили ко мне в кофейню или просто здоровались на улице. Где они сейчас? Кто остался жив, а кто погиб и больше никогда не увидит этого неба? Кого из них я сегодня увижу на восточной окраине?

Некоторое время мы просто молчали, а потом я поднялась и принялась готовить бульон для раненого и всех остальных. Думаю, после суточной сухомятки все примут его на ура. Ну и еще что-нибудь горячее нужно придумать благо холодную не разграбили.

К моему удивлению Кирим безмолвно начал мне помогать. Раньше за ним помощи по кухне было не дождаться: он сразу или глох на два уха или начинал так жаловаться на свои старческие болячки, что проще было его вообще не трогать.

К тому моменту, как все проснулись и вышли из потайной комнаты, мы уже все приготовили и я нарезала на бинты чистую простынь.

Пока все завтракали и делились последними новостями, я перевязала и накормила из ложечки Саргайла. К сожалению, рана на бедре у бедняги немного воспалилась и пришлось усиленно ее обработать, а самому Саргайлу заварить противовоспалительный отвар. Да-да, у знахарей имелись и такие сборы. На самом деле, смесь не сложная (особенно если освоился с местными реалиями и постоянно интересуешься вопросом): плоды шиповника, чабрец, подорожник, календула и что-то там еще, уже не помню. Но сбор довольно сильный, как говорила мне сама знахарка.

О походе на восточную окраину я рассказывать не могу и не буду… 

Расскажу лучше о том, что фаргоциане организовали госпиталь для местных, где мы с удивлением обнаружили тяжело раненого, но живого Аравата, и еще несколько знакомых горожан, которых договорились забрать домой, как только найдем на чем их можно перевезти. Местный лекарь, страшно уставший на вид человек, осведомился в состоянии ли мы оказывать раненым квалифицированную помощь на дому и, получив утвердительный кивок, с облегчением сказал, что будет рад, если мы освободим его хотя бы от части пациентов.

Честно говоря, этот своеобразный госпиталь таковым можно было назвать с большой натяжкой, скорее чуть огороженное место, где у людей были организованы лежанки и маломальский уход. Хотя, думаю, совсем скоро горожане заберут по домам всех.

Это место еще пару часов назад оказало бы на меня угнетающее воздействие, однако, после того, как мы нашли дядю Аравата и еще нескольких знакомых среди многочисленных мертвецов… На многие вещи начинаешь смотреть иначе или скорее восприятие просто притупляется. Конечно, на само опознание никто меня не пустил, однако и того, что я увидела издалека, мне хватило.

Мама, конечно, пыталась оставить меня дома, даже кричала и злилась на мое упрямство, однако после того, как я сказала, что Арават и дядя Ренат были не безразличны и мне, удрученно выдохнула и разрешила к ним присоединиться.

Как мы вернулась домой, я помню уже очень смутно.

Проснулась только следующим утром и ужаснулась. Ведь ни Саргайла не перевязала, ни ранеными не занялась, которых обещали привезти совсем скоро. Но все мои опасения были напрасными, потому что Саргайла вполне профессионально перевязала мама, а Аравата Сэйра, которая буквально обезумела от счастья, когда увидела своего сына живым. Остальных ребят забрали их родные, которым мы дали знать, что те живы.

Задумавшись, я было не прозевала, когда отвар чуть не выкипел. Спешно подняв кастрюльку, я накрыла ее крышкой и отставила, чтобы отвар немного настоялся. В этот момент на кухню заглянул Ромич.

— Ты чего такой взъерошенный? — Невольно отметила я вместо приветствия.

Парень и правда был какой-то нервный и злой.

— Да достал уже этот шакал со своими росказнями и расспросами.

Я невольно поморщилась. Буквально на следующий день после похорон на главной площади города выступил глашатай, который объявил об отмене рабства в Шалеме. Тогда же по городу в обществе парочки солдат начали ходить какие-то не понятные чиновники. Они заходили в каждый дом и подробно выспрашивали о наличии рабов, если таковые еще не разбежались, а потом, вне зависимости от их наличия, производили обыск и если кого-то все-таки находили, то забирали с собой, не считаясь с желаниями как бывших хозяев, так и самих бывших рабов.

Все это объяснялось просто: наш город теперь стал частью Фаргоции, а посему рабства как такового у нас уже нет и быть не может. Все, не зависимо от того, кем они были еще вчера, объявляются свободными людьми и вправе делать все, что им заблагорассудится. Разумеется, в рамках закона. Однако, для начала всех бывших рабов нужно внести в реестр. Для чего их в добровольно принудительной форме препровождают в распределительный пункт. И если бывшие рабы пожелают навсегда покинут стены неуютного дома их рабовладельцев, то Фаргоция будет рада предложить им временный барак, который прямо сейчас возводят на западной окраине, откуда они смогут отправиться в любое место по желанию. Фаргоция же со своей стороны рада им предложить хорошую работу иместо жительства на своей территории.

Без сомнений, предложение более, чем щедрое! Мало того, что избавили от рабского ярма, так еще и предлагают позаботиться о будущем. Однако, во всей этой бочке меда имелась и своя ложка дегтя: если ты не хотел покидать своих бывших хозяев, договорившись с ними о переходе в статус слуги, то тебя все равно забирали в этот самый пункт распределения, где о тебе выспрашивалась вся возможная информация и настойчиво предлагалось новое место жительства где-то в живописном месте Фаргоции.

— И пускай там вас ждут долгие и суровые зимы, человек быстро ко всему привыкает, к тому же, там очень сердечные и добрые люди, которые всегда готовы прийти на помощь соседу. Однако там, вы, наконец, сможете стать действительно свободными людьми, даже без тени рабского ярма на шее. А Фаргоция поможет вам добраться до этих благословенных мест и даже даст вам подъемные на первое время.

Примерно так вещал каждому, сидящий там тощий дяденька средних лет.

Я так понимаю, что таким образом Фаргоция решала какие-то свои демографические проблемы малозаселенных районов севера, а параллельно еще и прививала обществу правильные ценности. Ничего против не имею, даже поддерживаю, однако, каждый волен сам выбирать свой путь. Здесь же мы столкнулись с тем, что за красивыми речами о выборе крылась стальная рука приказа перевезти всех бывших рабов в Фаргоцию.

За все то время, что мы с мамой протолкались у этого самого пункта, в тщетной надежде забрать наших друзей, обратно не отпустили никого, несмотря на то что об этом просили очень многие. И даже яростное желание самих бывших рабов вернуться обратно, никто не принимал во внимание. Именно тут мы и узнали главное правило местного распределительного пункта: те, кто сюда попал, должны отправиться туда, куда нужно Фаргоции и ее королю.

Не знаю, чем бы все это закончилось, но в то время, как мы с мамой в растерянности стояли у того самого пункта, к нам подошел высокий сухощавый мужчина и, пробежав по нам взглядом ничего не выражающих рыбьих глаз, внезапно спросил:

— Рабыни?

Мама даже опешила от такого вопроса, но быстро пришла в себя и ответила.

— Нет, господин офицер, мы обычные горожанки.

— И что делают обычные горожанки в месте, где распределяют бывших рабов? — Все также бесстрастно продолжил он задавать вопросы.

— Мы… — Мама немного растерялась и запнулась. — мы хотим забрать наших слуг.

— Слуг? Сюда не приводят слуг, уважаемая ханан.

— Но их привели! — Уже более уверенно проговорила мама, как-то исподлобья глядя на офицера. — Мы еще вчера сами дали им свободу, и они решили остаться с нами, но уже в качестве слуг.

Военный как-то криво хмыкнул и осмотрел нас еще внимательнее.

— В наше время редкость, когда рабы так верны своим хозяевам.

Тут я не выдержала и все-таки вставила свои пять копеек.

— Мы никогда не относились к ним как к рабам!

— Как похвально. — Все с той же кривой улыбочкой проговорил он. — И почему же вы не освободили их раньше, раз всегда считали их равными себе?

Я смотрела на него и понимала, что он, конечно, в чем-то прав, но и не прав одновременно. Местное мировоззрение было таково, что бывший раб все равно не смог бы быть полноправным членом общества, скорее бесправным, ведь у него не будет защиты хозяина, а клеймо раба, хоть и бывшего, развяжетруки всяким неуравновешенным личностям, права которых местный закон будет блюсти в первую очередь, даже не смотря на его нарушение по отношению к бывшему рабу. К сожалению, для освобожденных был один выход: уехать прочь из Шалема. При чем так далеко, как это возможно.

В нашем же случае ни Кирим, ни проф, ни даже Ромич, которого я уже давно уговаривала уехать, как раз уезжать-то и не хотели. Кирим в силу того, что всю жизнь прослужил роду моего отца и никакой иной судьбы для себя не желал, проф — потому что сам решил пока пожить с нами, ведь его рабство изначально было чисто номинальным, рабство само по себе были для него защитой, так как при обнаружении, ему угрожает какая-то опасность. Это я поняла из неких обрывков фраз, которые слышала из его разговора с отцом. Ну и, наконец, Ромич. Его понять тоже не сложно. За эти годы, мы стали для него семьей. И я думаю, он все равно рано или поздно уехал бы, но пока к этому не готов или чего-то ждет. В любом случае, терять этих людей вот так я не собиралась. Поэтому собралась и все-таки ответила этому вояке.

— Не знаю, на сколько точно вы осведомлены о традициях Шалема, но таким образом, мы обеспечивали их безопасность.

— И что же поменялось теперь, люди ведь, остались теми же? — Сверля меня взглядом проговорил он.

— Люди может и те же, но власть иная. И она, я надеюсь, будет следить за соблюдением закона вне зависимости кого обижают: обычного горожанина или такого же горожанина, но бывшего раба.

Он немного помолчал, изучая нас мамой уже более внимательным взглядом.

— Что ж, в твоих рассуждениях есть смысл. А сколько тебе лет, девочка?

Я немного стушевалась, поняв, что разговаривала с незнакомы

мужчиной слишком вольно и прямо для этого места и времени.

— Девять, господин офицер. — Вмешалась мама, переводя, так сказать, огонь на себя, и обнимая меня за плечи в защитном жесте. — Лейла умная девочка и сказала вам чистую правду. Для нас эти люди никогда не были рабами, скорее д-друзьями. — Даже запнулась она, наконец действительно понимая, что так оно и было. — И мы очень не хотим их потерять, тем более что и они сами очень хотят остаться.

— Хотят значит… — Совсем тихо протянул он.

— Господин офицер, — с надеждой залепетала мама, глядя на него уже вполне открыто и с мольбой, — Мы давно предлагали им свободу, но они сами не захотели, ведь так для них в городе было лучше.

Еще немного помолчав и задумчиво посверлив маму взглядом, он пришел к какому-то решению и, чуть сузив глаза, отрывисто приказал тощему:

— Отпусти их бывших рабов и зайди ко мне.

Не веря своему счастью, мы с мамой наперебой начали его благодарить. Однако, не слушая нас, он просто развернулся и пошел прочь. Но нас это уже мало волновало, потому что нам удалось-таки отбить своих!

Позже радость победы омрачили практически каждодневные визиты этого самого офицера, которого, как мы позже узнали, звали Боргич Кальтимийский, звание его, если адаптировать к реалиям моего старого мира, было ближе всего к полковнику, да и сам он был не последним человеком в армии Фаргоции. Однако, в виду ранения в плечо, он не последовал за наступающей вперед армией, а остался в городе на правах коменданта и отвечающего за распределение прибывающих войск и мирного населения. Так как число солдат, прибывающих в Шалем, а затем спешно отбывающих на передовую, не уменьшалось день ото дня, К тому же, из захваченных городов и деревень уже полился постоянный ручеек бывших рабов и простых граждан, прельщенных обещаниями лучшей доли, которые тоже останавливались в Шалеме, а затем переправлялись за горный хребет в Фаргоцию, Кстати, путь отправки и прибытия требует отдельного повествования, и я об этом обязательно расскажу, но чуть позже.

Так вот, повадился к нам ходить этот Боргич и расспрашивать маму о нашем житье бытье, параллельно выспрашивая и о житье бытье и наших новых слуг: профа, Ромича и Кирима. Поначалу, мы его даже привечали в благодарность за спасение, так сказать. Угощали кофе и чаем со сладостями, даже один раз обедом накормили. Ел он, правда, один, не смотря на все просьбы, ведь женщины Шалема с чужими мужчинами, да, впрочем, и со своими, не едят в одном помещении. А то, что мы постоянно нарушали эти самые традиции ему было знать не обязательно и даже вредно.

Очень быстро мы все поняли, что ходит он к нам не просто так: его прельстили мамины глаза, о которых он уж очень часто говорил при встрече. Разумеется, мама начала от него прятаться, и тем, кому не повезло встретить его первым и сказать, что Малики нету, так как она куда-то там пошла, приходилось подолгу выслушивать самые разные отповеди, которые со временем становились все язвительнее и неприятней. Конечно, мама пробовала объяснить господину офицеру, что замужем, любит своего мужа и ее больше никто не интересувет, но упрямый Боргич усиленно делал вид, что не понимает ни намеков, ни прямых высказываний.

Поэтому, как только на горизонте появлялась его фигура, мы все, как звери, что в первом мультике о Маше и медведе, при его появлении прятались в любые возможные щели. Однако, кому-то каждый раз все равно не везло. Сегодня не повезло Ромичу: он его все-таки встретил и, видимо, услышал много всего разного. Поэтому в данном случае мне оставалось только пожалеть бедолагу, ведь ни послать по матушке, ни как-то иначе выказать своего недовольства мы себе позволить не могли. Начальство, как никак.

— Ромич, ты же все прекрасно понимаешь. Так чего так злишься?

 — Чего злюсь?! Чего злюсь, говоришь?! — Тут же взвился парень. — Да этот шакал уже напрямую угрожает, что если, мол, глубокоуважаемая Малика и дальше будет его так откровенно игнорировать, то ничем хорошим для ее семьи это не закончится! — Передразнивая проговорил он. — Нет, ты представляешь? Этот! — Тут он не цензурно выразился, но краткий смысл состоял в том, что глубоко неуважаемы господин Боргич является помесью ишака и гиены. — Вздумал угрожать женщине! Замужней женщине! Если бы господин Ратмир- аха был сейчас в городе, то этому шакалу мало бы не показалось!

— Это так, Ромич. — Вздохнула я в ответ и не думая одергивать парня. — Но отца сейчас в городе нету, и этот… нехороший человек может быть причиной многих неприятностей… — Я задумалась ненадолго, однако, вновь посмотрев на Ромича, понял, что его гложет что-то еще. — Ромич?

Парень без слов понял, что я хотела у него спросить.

— Понимаешь, Лейла, этот… этот… — Он все же сдержался, чтобы вновь не выругаться. — Он копротирует госпожу Малику-ханан!

— Он что делает? — Не поняла я.

— Копротирует! Ну, таскается к нам постоянно, носит Малике-ханан цветочки там, штучки всякие, а вся улица это видит! Как ты думаешь, что они все думают?

Из путанных объяснений Ромича я, наконец, поняла, что он имел в виду.

— Компрометирует, Ромич. — За время обучения у профессора словарный запас парня в разы вырос и также в разы превышал этот запас любого среднестатистического шалемца. Однако, редкие, а вернее редко используемые слова он иногда все еще путал или коверкал. — Ты прав, Ромич, но мы все равно ничего не можем с этим поделать.

— Да, конечно, — с сарказмом проговорил он, — кто он и кто мы? Попробуй только что-то не то сказать, тут же в бараке для переселенцев окажешься. А из того, что говорит ему Малика-хана он слышит лишь то, что хочет слышать сам!

Парень раздраженно повел плечами и отвернулся, а я, уже очень хорошо его зная, поняла, что и сейчас он поведал мне не все, что заставило его злиться и нервничать. А потому я подошла к нему поближе и положила руку на плечо.

— Ромич, что еще?

— Ничего, Лейла. Тебе не о чем беспокоиться. Мы с Киримом и профом сможем тебя защитить!

Интерррееесные высказывания… И что же все это значит?

— Ромич…

Он не выдержал моего укоризненного тона и вспылил, взмахами рук помогая себе выразить всю гамму эмоций, что его обуревали:

— Лейла, ты представляешь, они тебя ведьмой называют! Тебя! Ведьмой! И знаешь, кто главный разжигатель слухов? — И даже не ожидая моего ответа выдал. — Мира! Эта змеюка подколодная так и не успокоилась! Сколько лет уж прошло, а она все тебе забыть не может, как ты Малику от нее спасла! Сейчас эта зараза еще больше озлобилась. Ну как же? — Раздраженно заходил он из стороны в сторону. — Замуж так и не вышла, богатством не обзавелась, дочка дура, но это было б половиной беды, так во время этого треклятого захвата дочка с честью-то и распрощалась. И тут оказывается, что ни ты, ни твои домочадцы толком то и не пострадали! Про мужа и сына Сэйры она благополучно умалчивает. Да еще и рабов вам отдали! Никому не отдали, а вам отдали! Но самое ужасное, что точит ее гнилое сердце, так это то, что за Маликой тут же сам комендант ухаживать стал, а на нее, как она ни старалась, как юбками ни вертела, ничьего внимания, кроме как солдатского, привлечь не смогла! И под таким видом все это рассказывает, будто ты все это своими ведьмовскими чарами навела. Мол, сначала тренировалась в ведовстве в своей кофейне, где соблазняла людей своими темными яствами, чтобы те проникались к тебе теплыми чувствами и не видели твоих темных делишек. А сколько она тебе этих самых делишек приписывает! Аж уши в трубочку сворачиваются! Рисует тебя этаким средоточием зла, что уютно прячется за личиной милой девочки. Еще чуть-чуть и горожане будут свято уверены, что это ты фаргоциан в город привела!

— Неужели люди верят во всю эту чушь? — Уже внутренне холодея спросила я. Ведь, и сама уже начала замечать, как стали коситься в мою сторону на улице, чувствовать, как подскакивает среди горожан невидимое напряжение, когда прохожу рядом. — Это ведь чушь! Навет! Разве люди сами этого не понимают? Так ведь любого оговорить можно?

— Так-то оно так… — Совсем сгорбившись и не глядя на меня проговорил Ромич. — Только ты ведь сама по себе очень необычна. И все это знают. Ты по-другому думаешь, по-другому говоришь, даже ведешь себя не как все, хотя и очень стараешься! Ты другая! Раньше на это не сильно обращали внимание, а ежели и обращали, то списывали скорее на божественное проявление, нежели темное. Тут, слава Всевышнему, твой отец постарался. Но сейчас его нет, а эта гадюка все твои слова и самые светлые и добрые дела выворачивает так, что поневоле задумываешься.

От понимания того, что он только что сказал, краска вмиг слетела с моего лица, губы задрожали, ведь именно этого я так боялась с первого дня своего появления в этом мире. Перед моим внутренним взором заплясали языки пламени от сложенного под ногами костра, страх накатил какой-то удушливой волной, но я знала, что этому поддаваться нельзя. Нельзя впадать в панику, нельзя терять разум! С трудом, но я справилась с собой и задала вопрос, который сейчас волновал меня больше всего:

— Ромич, — я невольно прижала в защитном жесте к груди кулачки, — ты тоже думаешь, что я ведьма?

Он тут же вскинулся и посмотрел на меня глазами, в которой зажегся какой-то лихорадочный блеск. После чего сглотнул слюну и медленно, но очень отчетливо проговорил.

— Лейла, мне все равно кто ты: ведьма или ангел; все равно: хорошая ты для кого-то или плохая; все равно: есть у тебя колдовские способности или нет. Ты — моя семья. Мне все равно, что и кто будет говорить, я тебя… я никогда не видел от тебя ничего, кроме добра. И я никому не дам тебя в обиду!

Невольно, я всхлипнула. А в следующую секунду Ромич уже обнимал и гладил меня по волосам. Я же ревела, обняв его за талию. Понимала, что ничего страшного не случилось, что столь бурное выражение чувств излишне, но ничего с собой поделать не могла. Сейчас передо мной сбывался мой самый потаенный страх, страх, который родился вместе со мной в этом мире: быть заклейменной ведьмой.

— Я не ведьма, Ромич! — Шептала я между всхлипами. — Да, я знаю и вижу немного больше обычных людей, но я не ведьма! Не плохая! Не злая!

— Я знаю, Лейла. — Шептал он мне в ответ. — Знаю.

— Знает он. — Послышался недовольный старческий голос от входа. — Так чего девочку так напугал?

Проф стоял у самой двери и недовольно сжимал губы.

— Можно подумать, что я вам не рассказывал про людей со способностями, не читал целые лекции о том, какое широкое применение они находят своим талантам в Тализии и уже в Фаргоции. Одно то, как фаргоциане пробили туннель через подножие гор из Фаргоции в Эльмирантию совсем недалеко отсюда уже наводит на мысли о наличии такого человека, который этот туннель и помогал пробивать. Ну не верю я, что они за такой сравнительно короткий срок смогли сами кирками и лопатами пробить на столько длинный и удобный для перемещения целой армии тоннель! Не верю!

А ведь и верно. Я как-то и не задумывалась, как они смогли совершить, по сути, невозможное за такой короткий срок в этом мире. Ведь именно благодаря этому тоннелю стали возможны успешные военный действия Фргоции с Эльмирантией. Именно потому, что никто не верил даже в подобную возможность, граница со стороны гор была практически не укреплена, а те телодвижения, которые были сделаны в Шалеме за последние годы, были скорее попытками создания еще одного портового города, который будет максимально приближен и удобен для плавания к Тализии, чем представляли собой реальные попытки к укреплению границы со стороны гор.

Потом профессор немного помолчал и продолжил:

— Конечно, в глазах эльмирантийцев это все колдовские штучки и происки темного божества. Но вот если посмотреть с точки зрения фаргоциан, то это божественная длань проведения, которое послало им такого нужного человека в тяжелый для страны час. — И уже совсем раздраженно закончил. — И нечего тут пугать нашу девочку! Что бы там ни было, а мы все не дадим ее в обиду! И вообще! Мире верить — себя не уважать. И каждый здравомыслящий человек это понимает!

После чего развернулся и что-то бубня себе под нос и раздраженно шаркая ногами вышел.

Несколько долгих мгновений мы с Ромичем смотрели на проем уже пустой двери. После чего я последний раз шмыгнула носом и утерла ладошками слезы.

И чего спрашивается так разошлась? Можно подумать, меня уже схватили за руки и тянут на костер. А люди, они такие, лишь бы перекинуть причину своих бед и несчастий на чужие плечи, но это не значит, что дело пойдет дальше простых разговоров и перешептываний. Тем более Шалем теперь под протекторатом Фаргоции, а там, как говорил проф, уже давно никого не сжигают, а наоборот, пытаются привить к таким людям некоторый пиетет.

— Ладно, Ромич. — Проговорила я, отстраняясь. — Отвар уже давно готов, нужно отнести Саргайлу.

Тот почему-то скривился и тихим шепотом произнес:

— Этого вояку уже давно нужно сплавить куда подальше, а то еще и с ним можем проблем огрести.

— Ну, что ты такое говоришь? — Укоризненно проговорила я. — Саргайл наш друг, спас жизни Сэйры и Айлы, к тому же еще очень слаб после ранений!

— Ага, слаб он! Да за две недели тот же Арават уже во всю тете Сэйре-ханан по дому помогает!

— Ромич! — От возмущения аж пискнула я. — Саргайл весь изранен! К тому же, ты сам прекрасно понимаешь, что он не может выйти из укрытия совсем по другой причине!

— Да я вовсе не собирался попрекать его бездельем! — С досадой проговорил парень. — Просто чем дольше он у нас прячется, тем больше вероятность, что его обнаружат. А что тогда будет со всеми нами? С Маликой-ханан, Мамуком, Миратом, с тобой? Ты подумала?

На это я ничего ему не ответил, взяла отвар и пошла к потайной комнате. То, что я могла ему ответить, он и сам прекрасно понимал, поэтому я не стала тратить время на пустую болтовню.

Саргайл, к моему удивлению, не лежал, а пытался ходить. Ну, как ходить, скорее ковылять. Глядя на него, я вспомнила, как около недели назад снимала храбрецу швы. Он перенес все мои манипуляции довольно спокойно, с какой-то непоколебимой верой в глазах, а мне страшно было до жути! Хотя, кажется, чего бояться? Я ведь его сама и зашивала. Однако, боялась я не столько самого процесса, сколько того, что делаю это или слишком рано или слишком поздно, к тому же, почему-то боялась, что вот сейчас вскроется, что я сделала что-то не так и под нитками окажется гной или еще какая пакость. В общем, в голову лезли самые разные неприятные и страшные мысли. Ну, не медик я ни разу! Хорошо хоть после ранения температура подопытного, то есть пациента, поднималась только раз в самом начале и то незначительно.

Честно говоря, я до сих пор в непроходящем шоке, что все так быстро и хорошо заживает. Все-таки Саргайлу и, в данном случае, мне несказанно повезло, что при ранениях не было задето никаких внутренних органов. К тому же молодой здоровый организм берет свое и пациент к моей радости быстро идет на поправку. Уже и ковылять пытается, хотя слабость жуткая. Вон как испарина лоб покрыла.

Я, наконец, подошла, к нему и, подставляя плечо, помогла вернуться к его лежанке.

— Саргайл-аха, тебе еще рано вставать. Все-таки, ты потерял слишком много крови и организму нужно время, чтобы окрепнуть!

Он с какой-то затаенной грустью посмотрел на меня и ни с того ни с сего спросил:

— Я сейчас совсем урод, да?

Я недоуменно на него уставилась.

— Саргайл, ты чего? Твои раны на удивление удачно заживают! Главное глаз уже давно открылся и не потерял остроты зрения! Да, щека и губы пока плохо тебя слушаются, но на это нужно время! К тому же, со временем, шрамы будут видны все меньше и меньше. — А потом немного подумала, припоминая, и добавила. — Знаешь, я даже знаю специальную гимнастику для лица, которая поможет шрамам быстрее рассосаться.

Я и правда вспомнила, как буквально незадолго до своего попаданства нашла на просторах интеренета интересную статью о фэйсбилдинге. Конечно, там рассказывалось не совсем о шрамах, а вернее о том, как подтянуть кожу лица и избавиться от морщин. Разумеется, в мои двадцать три это меня волновало мало, однако кроме всего прочего, там рассказывалось, что подобная гимнастика улучшает цвет лица и помогает избавиться от различных прыщей и даже следов от акне, то же, что шрамы на лице тоже начинают рассасываться, упоминалось вскользь. Честно говоря, я и обратила то на это внимание лишь потому, что у подружки уже давно имелся на лице шрам после удаления большущей родинки, и я хотела рассказать ей об интересном способе избавления от оного. Подобные эффекты достигались тем, что к коже лица начинала активнее приливать кровь и обменные процессы увеличивались в разы.

Вот я и подумала, что этот способ подойдет и для скорейшего рассасывания шрамов у нашего бравого офицера.

— Только делать гимнастику нужно будет каждый день! Показать?

— Покажи. — Как-то удивленно ответил он.

И я начала усиленно вспоминать уже хорошо подзабытые упражнения. Конечно, вспомнила отнюдь не все, но что уж вспомнила, и начала показывать.

Поначалу Саргайл смотрел очень внимательно, а потом я заметила странности. Парня начало как-то не понятно потряхивать, губы задрожали, а глаза быстро-быстро заморгали. Застыв, с недоделанным упражнением на лице, я напряженно уставилась на Саргайла, удивленная подобными метаморфозами. А через несколько секунд он не выдержал и захохотал. При этом, бедолага периодически хватался, то за лицо, чтобы удержать расползающуюся улыбку, то за руку, которой по неосторожности что-то зацепил, то за живот.

Представив, как все это время я выглядела со стороны, я тоже засмеялась, но все же попыталась отстоять полезность этой самой гимнастики в глазах парня.

— Саргайл! Эта гимнастика действительно может помочь!

Немного успокоившись, он ответил, все еще похихикивая:

— Угу. Ты только больше никому ее не показывай, хорошо?

— Почему это? — Тут же насупилась я.

— Да бедолаги быстрее со смеху помрут, чем выучат эту твою гим-нас-ти-ку. — Старательно выговорил он не знакомое ему слово и снова засмеялся, только на этот раз более осторожно, видимо в его состоянии подобный смех все-таки причинял боль.

— И вот ни капельки не смешно! — Противореча самой себе, тоже похихикивающей, ответила я.

— Угу. — Не стал спорить со мной Саргайл.

— Угу. — Передразнила его я. — Но ты бы попробовал. Не сейчас, конечно, нужно немного подождать, пока раны окончательно заживут.

— Может, и попробую. — С улыбкой и какой-то странной нежностью глядя на меня проговорил он. А потом снова ни с того ни с сего выдал. — Эх, жаль, что ты еще ребенок!

— Это еще почему? — удивилась я такому повороту беседы.

— Будь ты постарше, я бы тебя выкрал и женился.

— А наоборот никак? — Улыбаясь, спросила я.

— Никак. — Притворно тяжело вздохнул парень. — Твой отец тебя так просто мне бы не отдал, да и от желающих пристроиться в очередь на твою руку первыми, и так уже приходиться отбиваться.

Я на это лишь фыркнула, но, вспомнив, как в действительности сейчас ко мне относятся в городе, загрустила.

— Ладно, Саргайл, пошутили и хватит. Пойду я ужин готовить. А ты на вот, выпей отвар и сегодня больше не ходи. Дай себе немного окрепнуть.

Последнюю мою фразу он явно проигнорировал, но отвар взял и тут же отпил, делая шутливый жест, что приказ понят и принят к исполнению.

Это заставило меня улыбнуться. Настроение выровнялось и на кухню я шла уже вполне довольная жизнью. А чего грустить? Уверена, для этого найдется гораздо больше более тяжеловесных причин.

Ага, так я думала пока не дошла до этой самой кухни. От туда уже на подходе слышался мамин возмущенный голос.

 — Эльмира! Я все понимаю! Но слушать это сумасшедшую?!

— Да там все слушали, госпожа Малика-ханан.

— Все?! Нет, Эльмира, не все! А только такие… — тут она осеклась и немного сбавила обороты. — Неужели ты не понимаешь, что нельзя даже слушать бред этой сумасшедшей! Если хочешь знать, несколько лет назад эта самая Мира пыталась меня отравить! И только малышка Лейла помогла мне тогда остаться в живых!

— Да, госпожа. — Залепетала Эльмира, неотрывно глядя в пол. — Но…

— Никаких “но”! — Тут же взвилась мама. — Еще раз увижу тебя рядом с этой женщиной, и можешь искать работу в другом месте!

Угроза была очень весомой, так как найти сейчас работу в Шалеме подобного толка было просто не реально, поэтому сверкнув глазами, Эльмира проговорила:

— Хорошо, госпожа. Я вас поняла.

Даа, давненько я не слышала, чтобы мама хоть с кем-то разговаривала в таком тоне. Вон как раскраснелась. А Мира-то оказывается и не думает успокаиваться.

В этот момент под ногой скрипнула половица и женщины обернулись на звук.

— Лейла, доченька…

Повисло какое-то неловкое молчание.

— Мам, я пойду в птичник, может, найду на ужин несколько яиц. — Наигранно улыбнулась я и быстрым шагом направилась на улицу.

Разумеется, ни на какой птичник я не пошла. Зачем? Только с утра собрала все, что снесли наши курочки.

Стоит также сказать, что после самовольного суточного заточения, мы нашли отнюдь не всех своих птиц. Видимо, солдаты посчитали их отличным добавлением к своему рациону. А вот козочек не тронули, вернее, не увели, наверное, посчитали, что мороки с ними слишком много. Только вот зачем было убивать нашу старую Мусю? Ладно, это уже не важно. Погоревали и хватит.

Сейчас же ноги несли меня на улицу. Почему-то хотелось увидеть, что та все еще не изменилась, что тучи над ней не сгущаются, образно говоря, и вообще, все по-прежнему хотя бы в окружающей действительности, если не в умах людей, которых, кажется, знал с детства.

Закрыв за собой калитку, я прислонилась к ней спиной и, прикрыв глаза, тяжело вздохнула. Как оказывается все в жизни может быстро поменяться. Когда же открыла их вновь, то даже заморгала, пытаясь понять: это видение или прямо через дорогу напротив меня и правда стоит Сольгер. Невольная улыбка счастья сама собой растянула губы. Как же, оказывается, я рада увидеть этого беловолосого парня, которого с таким упорством спасала одной не самой лучшей ночью. В ответ, его немного настороженное лицо тоже осветило улыбкой. Он уже хотел что-то сказать и даже сделал ко мне шаг, когда за поворотом улицы послышался усиливающийся с каждой секундой шум. Невольно, мы оба посмотрели в ту сторону и увидели, как оттуда выходит военный конвой. Вели военнопленных. Одеты они были кое-как: у кого отсутствовала рубаха, кто-то еще сохранил разорванный кафтан, а вон офицер даже сохранил свой китель, правда совсем в неподобающем виде; перевязаны тоже как придется. Однако, объединяло их общая безнадежность во взглядах. И глядя на них, я, вдруг, вспомнила своих друзей, которые приходили ко мне в кофейню. Вспомнила их веселые глаза и смеющиеся лица. Вспомнила, как они приводили ко мне очередного новобранца, пряча улыбки и заинтересованно сверкая глазами. Вспомнила, что большинства из них уже нет в живых, а о тех, что еще на этом свете, я ничего не знаю. Вспомнила, что стоящий напротив Сольгер имеет ко всему этому безобразию самое прямое отношение. Вспомнила… И почему-то стало так больно! И от осознания того, что все это уже случилось с теми, кто был мне дорог, и того, что я не смогу Сольгеру этого простить, и того, что мне этого очень хочется, потому что… потому что хочется. Но вот именно сейчас я этого сделать просто не смогу.

Перед глазами почему-то зарябило, я заморгала и почувствовала, как по щекам скатились слезинки. Все это время я смотрела на Сольгера. Смотрела и когда конвой еще до нас не дошел, и когда солдаты, даже не глядя по сторонам, проходили мимо, и когда они уже скрылись за очередным поворотом. А когда он все же отмер и попытался что-то сказать скрылась за калиткой.

Слезы хлынули из глаз нескончаемым потоком. Ну, что за день-то такой сегодня! Я с силой надавила ладонями на глаза в тщетной попытке остановить льющиеся слезы. Но это не помогало: плакали ведь не глаза, плакало и рвалось на части мое глупое сердце.

Я не хотела, чтобы меня сейчас кто-то увидел, а потому побежала в сенник, плюхнулась на ароматное сено и сжалась в комочек в надежде, что здесь я смогу переждать ту душевную бурю, что сегодня так внезапно на меня обрушилась.