Глава 9

Следующие несколько дней прошли в домашних хлопотах. Для меня же они ознаменовались тем, что я узнала о себе столько нового, что тошно было даже думать об этом. Все просто: я решила поподробнее узнать, что же за слухи распускает обо мне Мира по городу. Подумала, что, мол, если осведомлён, то значит вооружён. Ну, что я могу сказать: кто хочет узнать, тот узнает… На свою голову. В моем случае, на эту самую голову каждый день выливалось столько помоев, сдобренных досужими домыслами, явной клеветой и просто дикими выдумками, что не будь я той, о ком слагались все эти легенды, то, пожалуй, даже поверила бы хотя бы в часть выдуманного.

В общем, из маленькой меня Мира с успехом лепила такое подлое, хитрое и злое чудовище, что становилось по-настоящему страшно. Однако, самое интересное, что при всём при этом все остальные, кто хоть как-то меня поддерживал, даже моя собственная семья, представлялись ею не как пособники Темного Бога, коей она меня и рисовала, а как жертвы моего влияния. Помыслы которых прояснятся, как только исчезнет источник зла в моем лице.

Вот так все просто: нужно сжечь подлую ведьму, то есть меня, и все сразу станет хорошо, а те, кто сейчас против этого священного для каждого богобоязненного человека действа, после акта сожжения ещё и спасибо скажут, так как наконец смогут мыслить без влияния поганой ведьмы.

В общем, тушите свет, товарищи.

Общая обстановке в доме тоже накалялась. Вейла, к примеру, уволилась и ушла жить к своей двоюродной сестре. Эльмира, судя по всему, тоже была к этому близка и до сих пор не ушла лишь потому, что не имела родственников в Шалеме. А вчера наш местный молочник отказался продать маме коровьи сливки, из которых мама хотела сделать так полюбившийся всем сливочный мармелад, или по-староземному панна-котту. Решила так намекнуть мне, что пора уже открывать Лейму, ведь, на диво, соседи все уже открылись и торгуют, не смотря на все невзгоды, что сейчас свалились на плечи шалемцев, да заодно и нас с домашними немного подбодрить и порадовать хотела. Намекнула…. Порадовала…

Конечно, мне она ничего не рассказала, но я услышала, как она в возмущении жаловалась об этом Кириму. А я подумала, что если так пойдёт и дальше, то скоро всем нам придется жить чуть ли не на осадном положении. И ждёт нас всех не жизнь, а сказка. Страшненькая правда, но да как есть.

Вот с такими тяжелыми думами я и пришла с ужином к Саргайлу.

— Привет, красавица! Чего нос повесила? — На удивление бодро и даже весело спросил парень.

— А ты чего такой веселый? — С невольным подозрением спросила я в ответ. А удивляться было чему, так как молодой вояка, не смотря на все мои старания, с каждым днём взаперти становился все более раздражительным и подавленным.

Он почему-что смутился, не решаясь мне что-то ответить, а потом решительно пригладил волосы и сказал:

— Сегодня ночью я уйду.

— В смысле? — Опешила я от такого заявления. — Куда это ты собрался? У нас если хочешь знать полный город солдат и комендантский час! — Искренне возмутилась я.

— Я знаю, Лейла.

— И? Что за странные заявления? Да ты и ходить-то более-менее начал только вчера! О каком «уйду» вообще может идти речь?

На несколько минут повисло напряженное молчание, во время которого мы буравили друг друга взглядами.

— Лейла, — наконец, заговорил он. — Неужели ты считаешь меня на столько безрассудным и даже глупым, что думаешь, что я всего не взвесил и не продумал? — От этих слов я смутилась и опустила глаза.

«А ведь действительно, почему я отказываю Саргайлу в благоразумии?» И сама же себе ответила: «Потому что боюсь за него… и за себя.» Как это ни странно звучит, но именно сейчас он был для меня неким якорем, предметом неусыпной заботы, который не давал окончательно впасть в уныние. Конечно, вокруг меня были и другие люди: мои родные, например. Которые меня поддерживали и слова дурного не сказали в связи с тем, что сейчас творится в городе. Однако якорем почему-то стал этот, по сути, чужой человек. Возможно по тому, что ощущался мной, как некто более объективный нежели мои близкие, что ли, тот, кто до сих пор верит мне и в меня.

Возможно, я слишком сильно сгущаюсь краски, однако, за те годы, что я находилась в этом мире, я привыкла к тому, что вокруг меня спокойная, даже счастливая обстановка, что люди относятся положительно и уважительно, да элементарно привыкла, что на меня смотрят доброжелательно! А сейчас все так резко изменилось, что не сказаться на моем мироощущении и самооценке просто не могло. Я буквально кожей чувствовала, что мир вокруг меня рушится, оставляя меня посреди полуразрушенных стен под перекрестием недоверчивых и ненавидящих взглядов. Все изменилось слишком резко, чтобы я успела морально подготовиться и нарастить внутреннюю броню.

И вот сейчас Саргайл, человек, ставший для меня неким кусочком того, прежнего мира, собрался уйти и оставить меня одну. Понимание этого буквально пронзило меня от макушки до пяток. Желание остановить парня и никуда не пускать было таким сильным, что мне с большим трудом удалось взять себя в руки и элементарно не повиснуть на нем, сжимая руками и ногами. А ещё я поняла, что не вправе его удерживать, как бы сильно мне этого не хотелось. У каждого своя дорога, и он уже встал на свою.

— Да, ты прав, прости. — Опустив голову, тихо ответила. — Я… Просто я волнуюсь. Я не хотела… — Уже почти шептала я в конце.

Откуда ни возьмись на глазах навернулись слезы. И что это со мной? Наверное, и правда, пора уже лечить нервы.

— Лейла, — тут же смягчился Саргайл, и прижал меня к здоровому боку. — Все будет хорошо. У нас с Киримом есть отличный план, как покинуть город. А там старик знает одну потайную бухточку, в ней капитана с небольшой шхуной, который поможет мне добраться до ближайшего эльмирантийского порта.

— Кирим знаком с контрабандистами? — Удивилась я.

Потому что никем иным подобный капитан, что ходит на юркой шхуне и прячет ее в потайной бухте, быть просто не мог. Это я, живя в портовом городке Эльмирантии не один год, уже хорошо понимала. Нет, может, где-нибудь в Турании это и считается вполне нормальным: иметь свою потайную бухточку, не зарегистрированный кораблик и такой же не зарегистрированный груз, который туда постоянно поступает, но у нас все не так. Хотя все прекрасно знают, что есть у нас и контрабандисты и такие вот бухточки. Знают, что есть, но не знают где и кто.

Саргайл подал плечами.

— Да мне и самому интересно, откуда у него такие знакомства. И ещё с месяц назад, узнав о таком, я бы хорошенько порасспросил старика, но сейчас… сейчас я просто искренне рад, что он мне поможет.

— Угу… — задумчиво протянула я, сопоставляя все, что знала о Кириме.

Сопоставляла и думала, что дедушка-то не так прост, как может показаться вначале. Если вдуматься, и обобщить, так сказать, все, что я о нем знала, именно Я знала из личного опыта, то его предназначение в нашем доме всегда было скорее не просто служение, а наша охрана. Именно так. Ведь отец никогда не боялся уезжать из дома на довольно длительное время, оставляя нас на попечение именно Кирима, единственного взрослого мужчину в доме. Одно то, как собранно и профессионально он вел себя в ночь родов Малики, да даже совсем недавно, во время захвата города. Когда нужно, он просто молча подчинялся, или брал дело в свои руки, или давал нужный совет, или просто выходил в разведку и возвращается с точными сведениями. И все это с уверенность и профессионализмом человека, который был уверен в себе и знал, что делает и говорит. Я списывала все это на почтенный возраст Кирима, а если честно, то даже не задумывалась ни о чем подобном, привыкнув просто доверять этому человеку.

В любом случае, узнав о не совсем законных связях Кирима, для меня в его отношении ничего не изменилось. Однако, я поставила для себя в уме галочку подумать над этим и над тем, что знает об этом отец. А он знает, не может не знать.

— Хорошо. — Неосознанно нахмурилась я. — И как же вы собираетесь улизнуть из города незамеченными?

— Не замеченными никак. — Не смог не напустить туману Саргайл и улыбнулся.

Я вздохнула и задала вопрос по-другому:

— Хорошо. А замеченными, как?

Улыбка сошла с губ парня, а я отчетливо поняла, что сейчас мне или ничего не скажут или начнут нагло врать. Поэтому угрожающе свела брови и просто сказала.

— Не выпущу. Ты знаешь, я смогу. Пока не буду уверена, что то, что вы затеяли, безопасно или по крайней мере осуществимо. Я не дам тебе покинуть этот дом.

На это заявление Саргайл сложил руки на груди и чуть отстранился и сузил глаза, смотря на меня в упор. Я отзеркалила его позу и выражение глаз. Так прошла целая томительная минута.

— Хорошо. — Наконец проговорил он. — Но расскажу я тебе это не потому, что ты вдруг решила мне угрожать, а потому, что в долгу перед тобой.

Мне было все равно, чем он руководствовался, когда решался мне все рассказать, однако то, как похолодел его голос и в возмущении затрепетали крылья носа, мне почему-то сильно задело, но виду я не подала, приготовившись, так сказать, внимать.

— Мне придется умереть. — Сухо отчеканил он.

Несколько секунда я непонимающе хлопала глазами, не в силах уложить услышанные слова в свою голову.

— А? — Наконец, вырвалось у меня непроизвольно.

А у самой наконец заметались заполошные и совершенно дурацкие мысли на вроде этих: «Это я для чего его лечила?», «То есть как умереть?» «Но ведь если он умрет, то зачем ему шхуна и эльмирантийский порт?». И наконец в эту мысленную чехарду затесалась более менее разумные: «Может, он шутит? Хотя, нет, вряд ли, не в том он расположении духа.» «А может он умрет понарошку, то есть не по настоящему?» Вот за нее-то я и уцепилась и даже успокоилась немного и начала вслух размышлять.

— Умереть значит… А за городом, да на закате у нас хоронят самоубийц. — До меня, наконец, дошел замысел этих партизан. А потому, я уже совсем другим, деловым тоном задала следующий вопрос. — И как самоубиваться будешь?

Саргайл, только что наслаждавшийся моим недоумением и растерянной работой мысли, даже опешил от подобной смены настроения и, что главное, вопроса.

— Нуу. Зачем же сразу самоубиваться? Лягу в телегу, завернусь в саван и буду дышать через раз.

— А какой-нибудь подозрительный стражник решит проверить покойничка, отодвинет саван с лица, а там на него вполне себе приличный человек смотрит. Как самоубиться-то смог только? — Уже открыто иронизировала я. — Сольгер! Конечно, никто не будет тебя дотошно проверять, но разве я тебе должна объяснять, что смерть от самоубийства НИКОГДА не бывает красивой! А ты сейчас, не смотря на шрамы, хоть куда! Даже румянец появился.

Честно говоря, меня всегда вводили в недоумение и даже некое оцепенение статьи о самоубийствах, где подружки таких несчастных девочек рассказывали, как та самая самоубийца незадолго перед смертью рассказывала, как ужасна их жизнь, как их никто не понимает и как прикольно лежать в гробу всей такой бледной и прекрасной, представляя при этом, как все вокруг будут ее жалеть, как будут сожалеть, что вели себя с ней так отвратительно. А на деле никто ее в этом гробу и не увидел, так как после прыжка с высотного здания на земле разве что фарш и раздробленные кости собирали. После утопления тело раздувалось так, что страшно даже смотреть, а после повешения… Хотя на повешение обычно такие девочки не шли. Брррр. Что же касается сожаления… Да, пожалуй люди сожалели о чем-то, даже плакали. Только длилось это все равно не долго. Жизнь ведь она такая: уносит нас дальше в своем водовороте. А этой несчастной то уже какой с того прок? И не узнает она кто плакал-то вообще и сожалел. А кто пальцем у виска покрутил. Дура-мол. Не узнает как после этого жить ее родителям. Да и не жить вовсе, а или следом в петлю лезть или всю жизнь руками прикрывать кровоточащую рану в груди, потому что больше никакой пластырь этого сделать не сможет.

Так, что-то я не о том.

— Так что с самоубийством-то? — Снова спросила я задумавшегося парня.

Он как-то странно на меня посмотрел и неуверенно ответил.

— Так может и не будет стражник ничего проверять?

— Это эльмирантийские стражи и то только до войны ничего бы не проверяли, а фаргоцианские солдаты мертвых уже столько навидались, что заглянуть да проверить не побрезгуют. Тем более, сейчас. Вчера вон, Кирим слышал, как на базаре говорили, будто лазутчика эльмирантийского упустили. Комендант, говорят, в бешенстве. Даже вчера в гости к Малике не заглядывал. Как ты думаешь усилят солдаты свою бдительность?

Саргайл призадумался.

Тут в комнату с характерным щелчком потайной двери вошел Кирим. Осмотрел нас зорким взглядом и спросил:

— Сказал уже?

— Сказал. — Невесело отозвался парень.

— И что?

— Говорит, маскировка нужна получше. Одного савана мало.

— Правильно говорит. — Неожиданно для меня одобрил Кирим. — А потому будем делать из тебя висельника.

Мы с удивлением посмотрели на старика.

— А почему висельника? — Оторопело задал вопрос Саргайл.

— Потому что висельника изобразить проще, чем утопленника или зарезавшегося. Утопленники, они очень… — Кирим подумал, посмотрел на меня и изменил заготовленную фразу. — Не очень. Зарезаться больше в духе фархатцев, да и как мы у тебя кишки правдоподобно имитируем? А вот язык да лицо подсиним, на шее след от веревки нарисуем, да дерьма подложим для запаху.

Кажется, последняя фраза офицера добила.

— А это… Дерьмо-то зачем?

— Что за офицеры нынче пошли. — Заворчал Кирим, доставая из принесенного с собой сверка самые настоящие кисти и краску. — Неужто никогда висельников не видел?

— Видел. — Вдруг смутился парень. — Но издалека все как-то.

— Издалека… — С неудовольствием пробубнил под нос старик. — А вот если б ближе подошел, то сразу учуял характерный запашок. — Тут он скосил на меня глаза, но рассказ все-таки продолжил. — В общем, висельник почти всегда расстается с содержимым своих кишок. И это не от страха, как ты мог бы подумать. Просто так устроен человек. Но дерьмо выходит редко, в основном… эээ — Он снова скосил глаза в мою сторону. — Ну, другое, в общем. Но тебе мы подсыпем именно его, чтобы поотвратней было, да что б к тебе присматривались поменьше. — А потом достал небольшое зеленое яблочко и протянул парню. — На вот, положи в карман. Съешь перед самой отправкой.

Я посмотрела на яблочко и снова восхитилась предусмотрительностью Кирима. Этот сорт яблок считается поздним, и есть их зелеными не рекомендуется, так как у детей от них болит живот, а у взрослых… Взрослые их не едят, так как уже наелись будучи детьми. Так вот, мамы сразу могут понять от чего у дитяти случилось расстройство желудка, так как его язык принимает синеватый оттенок. Что в нашем случае только на руку.

А потом усадил парня на его тюфяк и принялся гримировать. От работы Кирима я даже рот приоткрыла. Оказывается, мастера маскировки существуют и в этом мире и в это время!

— Кирим. — Наконец протянула я. — Мне очень хочется задать тебе вопрос… Но я, пожалуй, пока воздержусь.

— И правильно сделаете юная анна.

Не оборачиваясь, отозвался он.

От попытки моего грызущего любопытства узнать хотя бы одну из тайн Кирима меня удерживало только понимание того, что если он сам этого не захочет, то и спрашивать бесполезно. Столько лет ведь ни о каких таких умениях старика никто из нас даже не подозревал! И что самое интересное, при прикосновениях к нему, я не могла увидеть четкой картинки. Так, лишь какие-то размытые образы и всплывающие будто из-под толщи воды слова. Что это? Врожденная ментальная блокировка или воспитанная в себе способность? Уф! Как оказывается подчас сложно сдерживать свое любопытство! Ладно, тогда, пожалуй, стоит переключиться на другое.

— А отчего, бедолага, решил повеситься? Солдаты ведь любопытные бывают, могут и спросить….

Кирим на секунду задумался и махнул мне головой, предлагая придумать самой.

— Ну… Да из-за девки все! — Вдруг ни с того ни с сего перешла я на совсем уж простонародный говор. Как-будто сама сейчас стою перед этим любопытным солдатом и рассказываю историю смерти бедняги. Вошла в роль так, что хоть сейчас на подмостки. — Вон, вишь какие шрамы на лице у парня? Ваши во время захвата города посекли. Ну, да кто старое помянет… Дык вот. Очухался немного парень после ран своих, да к невесте своей сунулся. А та как увидела болезного, так в крик! Уходи, говорит, не хочу даже видеть такое страшилище! А он! Пошел, да и повесился.

— Дурак я что ли! — Отозвался насупленный Саргайл. — Из-за глупой курицы вешаться!

— Нет, ну ты, конечно, можешь после этой речи аккуратненько так привстать и сказать: мол, не случайте этого бреда! Да я никогда из-за глупых куриц не повесился бы! Да и вообще! Что за дурацкие мысли! Вешаться по поводу и без! Жизнь сама по себе слишком прекрасна! Да и какая разница есть у тебя шрам или нет, если внутренняя харизма значит гораздо больше! И знавал я таких уродов, которых как кошки любили красавицы, что не нужно мне про шрамы заливать и смерть из-за глупых высказываний!

Кирим после этой моей речи стал откровенно посмеиваться, не переставая при этом усиленно гримировать парня, подрисовывая ему эти самые шрамы так, что они становились совсем уж страшными.

— Эээ. — Глубокомысленно выдал Саргайл.

А я улыбнулась и, присев, взяла его за руку.

— Саргайл, шрамы могут появиться у любого человека. И я не буду говорить, что они не будут влиять на отношение к тебе людей. Однако, как на это смотреть самому, решать тебе. Скажу одно: люди чаще всего относятся к нам так, как мы сами к себе относимся. А твоего обаяния хватит на целую роту шрамированных солдат!

Лицо парня осветила невольная улыбка.

— Так, господин офицер, вы сейчас всю маю работу испортите! Постарайтесь не улыбаться! — Раздался суровый голос старика. Однако и я и Саргайл прекрасно поняли, что он совсем не злился, даже наоборот.

— А ты чего здесь застыла? — Вдруг обратился он ко мне. — Неужели не хочешь собрать своему другу что-нибудь в дорогу?

Я тут же спохватилась и побежала на кухню.

— Только заверни все в промасленную бумагу! — Донеслось мне в след, пока закрывалась дверь. И совсем уже тихое. — Запах ведь там будет так себе.

Последующий скрип зубов Саргайла я уже себе додумала.

Кирим вернулся глубокой ночью. Да уж, вот такая вот странная традиция хоронить самоубийц на закате, оказывая им таким образом свое неуважение, а по правде, все это делалось, чтобы никто не увидел кто же решил отдать дань памяти такому покойнику и возвращается после похорон обратно. На сами похороны ведь можно попасть по разному и в разное время.

Как рассказал мне Кирим, все прошло, как и задумывалось. Разумеется, стражи заглянули под саван и тут же отшатнулся от «красивой» картины, нарисованной на лице Саргайла и характерного запаха, который старик, не смотря на все возражения парня, все таки не погнушался присовокупить, так сказать, к образу нашего покойничка. Потом старик бомбардировал их выдуманной мной историей самоубийства, и те даже не пытались вглядываться есть там у трупа дыхание или нет. Да и какое дыхание может быть у мертвого человека? Тем более подходить к нему близко, не было совершенно никакого желания. Воняет…

А вот что было дальше мне никто не рассказал. Лишь краткое: «Посадил на корабль», — было ответом на все мои прямые и косвенные вопросы. Тайны мадридского двора какие-то!

Да и простились мы с Саргайлом как-то скомкано и бестолково. Он весь такой «красивый», мы, не знающие что сказать, и я, вообще помалкивающая, потому что сдерживать образовавшийся в горле ком с каждой секундой становилось все сложнее.

— Ну, чего надулась? — Спросил Кирим после того, как я поставила перед ним чашку с чаем, сладкие булочки и уселась напротив. — Ромича-то где потеряла? Обычно по вечерам около тебя все крутится. Неужто спать пошел?

Я задумалась. А ведь и правда! Целый вечер его не видела! Даже с Саргайлом не попрощался!

— Может, мама куда послала? — Предположила я. И тут же сама и опровергла эту мысль. — Хотя, чтобы на ночь глядя — это вряд ли. В мирное время еще могла, но сейчас… Ладно, пойду его поищу, заодно и поспрашиваю.

Однако, нигде в доме я Ромича не нашла, как, впрочем, никто его целый вечер и не видел.

Волна неконтролируемой тревоги и даже зарождающейся паники начала подниматься откуда-то изнутри моего сознания. Снова вернувшись на кухню, я начала мерять ее шагами. Кирим ничего не спрашивал, но глаза его посуровели, да и сам он как-то подобрался, готовый, если надо идти на поиски. И я почти уже решилась идти вместе с ним, когда услышала, как хлопнула входная дверь. Пулей вылетев в коридор, я и наткнула на Ромича. Хорошо хоть он меня во время придержал, а то точно бы свалилась.

Жаркий солнечный день сменился душным вечером, а он все колол дрова для симпатичной жены одного из шалемских моряков, который ушел в плавание еще до захвата города и еще так и не вернулся.

И чего он тут, спрашивается, горбатится? Да только так эта морячка его об этом попросила, что все нутро у него перевернулось, а после она все расхаживала рядышком, да улыбалась так, что руки сами собой выбирали бревнышки потолще, да повнушительней, чтобы видела она, какой он сильный и сноровистый. И если бы не старая бабка, выглядывающая из окна дома, то давно бы уже не удержался и что-нибудь сделал. За что или по морде получил или… Ух! От этих мыслей кружилась голова.

И вот, поднесла она ему воды испить, и шепнула:

— Приходи на закате к старому сараю, что на окраине, недалеко отсюда. Там обычно сено для общака из окраинных домов хранят. Знаешь?

От охватившего его смятения и даже эйфории он не смог ничего ответить. Просто кивнул головой и пошел прямиком к сараю. Все равно до заката осталось не долго, а ничего другого он сегодня уже сделать не сможет.

Довольно большой сарай оказался закрыт на навесной замок, что с недавних пор начали завозить из Тализии. Надо же, не поскупились окраинные, купили замок, чтобы сено никто не растаскивал и инструменты было где хранить. Все таки дворы у них маленькие, негде корм для скотины складывать. Сейчас, конечно, сена там не много. Начало лета. Только как туда собирается попасть его милая морячка?

Ответ пришлось ждать довольно долго. Он уже даже подумал, что обманула его прелестница. Однако, как только хорошо стемнело, к сарайчику подошла девушка, взяла его за руку и потянула к задней части, где аккуратно отодвинула довольно большую доску в бок. Лаз оказался маленький, но они с ней пролезли без помех. Последнее, что он услышал перед тем, как совсем потерять голову от нахлынувших вдруг ощущений, был скрип вставшей на место доски.

Я отпрянула от Ромича, как ошпаренная. Нет, я, конечно, все понимаю: юношеское либидо наконец было удовлетворено, но зачем же мне это показывать! Вернее, не мог что ли не показывать, в смысле скрыть, в смысле… Ай, и надо же было увидеть! Я, конечно, в своем старом мире и не такое по телику видела, и даже, что греха таить, попробовала. Как то, без особого восторга, правда. То ли парень был не тот, то ли просто нужно было подождать. Ох уж это извечное женское любопытство, которое, как говорится, и кошку сгубило. Просто очень хотелось любить и быть любимой. А в нашем современном обществе любовь часто путают с влечением. На чем попалась и я. Нет, без влечения любви не бывает, но строить отношения только на этом оказалось не достаточно, уж очень разными оказались наши пути, мысли и ожидания.

Но смысл в том, что сейчас я практически сама пережила безумный водоворот страсти, который закрутил парня. Любви там, конечно никакой не было, но страсть молодого горячего тела… С моим даром это же почти как самой пережить. Хорошо хоть уже научилась немного абстрагироваться. Но все равно! Мне же уже, если разобраться, под тридцать лет! А ни любви, ни страсти я просто не могу себе позволить испытывать. Это же извращение какое-то получится! Эх, Ромич, Ромич, разбередил ты что-то во мне.

Любовь… Любить, я, конечно, себе позволить могу, только не мальчишек же своего возраста! А вот таких, как Саргайл… Таких нельзя, для них я еще совсем зеленая. Зачем душу только травить. Хотя настоящая любовь, наверное, и не спросит. Только какая она: настоящая?!

Мне до совершеннолетия еще по хорошему лет девять. Это если по земному. Если по местному, то, конечно, меньше получается. Но идти в тринадцать замуж… Да даже в пятнадцать! Ну, не могу я еще обстрагиваться от своих земных убеждений. Хотя, в оправдание местных стоит сказать, что количество дней в месяце у них на пять больше. Вот и получается, что если посчитать, то возраст местных жителей к тринадцати годам больше земного где-то на два с половиной года, а к пятнадцати он соответствует восемнадцати земным. Магия цифр. Честно говоря, я не сразу сообразила пересчитать, а вернее совсем не сразу. И поначалу внутренне сильно возмущалась. А выходит, что все не так страшно, да и в нашем мире девочки, бывают рано замуж выходят. Но внутренние установки у меня были другие и рушить их не так просто, как кажется. Хотя все меняется, все течет, как говорится. Только почему меня это не радует?

— Лейла? Что случилось? Ты чего такая… — Ромич запнулся подбирая слова. — Такая взъерошенная?

Разумеется, все заготовленные прежде слова и бьющее через край возмущение замешанное на волнении, тут же испарились.

— Н-ничего. Я спать. Спокойной ночи. — Обняла я себя за плечи в надежде удержать тепло, которое почему-то начало исчезать откуда-то изнутри моего тела, и ушла к себе в комнату.

Сон, как на зло, не шел. Откуда ни возьмись накатила такая удушливая тоска, что хоть вой. Я и выла, тихо, в подушку. Эта неизменная подруга всех мятущихся душ промокла от слез насквозь, но унять тоску так и не смогла. На меня как-то разом накатило все, что стряслось за последние две недели. Кажется такой короткий срок, а как круто изменилась моя жизнь и мое мироощущение. Казалось, что вот оно, мое место в жизни. Я его нашла! Мне безумно повезло! И как-то разом все покачнулось, толстые и неприступные, как казалось раньше, стены моего мира истончились, как изнутри, так и снаружи. Мой непробиваемы оптимизм, с которым я до этого шла по жизнь вдруг дал сбой. В сердце поселилась горечь, почему-то показалось, что все меня бросили.

А потом наступила странная апатия, неиспытанная мной никогда раньше. Странность ее заключалась в том, что она успокоила душу, легла мягким покрывалом на все чувства, но не унесла разум в сон. Я лежала с закрытыми глазами на своей кровати, в обнимку с мокрой подушкой и просто слушала спящий дом. Сон пришел ко мне лишь под утро, когда в тишине дома послышались шаги первой ранней пташки.