Глава 14

Ну разумеется.

При одном только упоминании кабинета Строганова, в голове возникла мысль, что это не рабочее место его превосходительства, а площадка моей моральной казни.

Причём, зная Дмитрия Александровича, это будет не просто казнь, а обязательно с предварительным допросом и дотошно составленным протоколом.

Даша мгновенно забыла и про краски, и про арифметику.

— Вас папенька зовёт? По поводу сирот?

— Не знаю, Даш, — честно призналась ей, отодвинув недоеденную кашу.

Самой интересно.

— Подожди меня немного, — улыбнулась ей и кивком указала на уютно примостившуюся на одну из полок Софи. — Поиграй, если задержусь, а потом начнём занятия.

Даша обрадованно потянулась к кукле, а я поправила складки на подоле и торопливо вышла следом за Павлом.

Лакей шёл впереди молча. Приглаженный, подтянутый, с тем самым, отчасти умильным, осознанием собственной важности.

Выдержав половину пути, когда мы поднимались по лестнице, я громко прошептала:

— Павел, а его превосходительство в… хорошем расположении духа?

Иными словами, чего мне ждать? Где поставить запятую в «казнить нельзя помиловать»?

— А отчего ж ему быть в дурном? — искренне удивился мужчина.

Да как бы причин полно.

Разговор быстро сошёл на нет. Павел проводил меня до дверей кабинета, постучал, дождался короткого «войдите» и пропустил меня внутрь, а сам остался за порогом.

Странное дело, но так мне было спокойнее. Не то, чтобы наличие лакея за дверью полностью гарантировало мою нравственную безопасность. Но всё же с Павлом снаружи было меньше шансов, что либо Строганов, либо я, либо мы оба снова натворим глупости, поддавшись нахлынувшим эмоциям.

Я ведь до сих пор не в курсе, зачем меня вызвали? Я же не экономка, чтобы постоянно держать ответ перед хозяином, а еженедельный отчёт по Дашиной успеваемости у нас по четвергам. Сегодня — утро среды.

Дмитрий Александрович сидел за письменным столом. Выглядел он бодрее, чем вчера, хотя усталость никуда не делась: она лишь спряталась в складке между бровями, да в тени под глазами. Мой взгляд скользнул по гладковыбритому лицу превосходительства, по тёмным волосам, аккуратно зачёсанным назад. И я, против собственного желания вспомнила, какие они были на ощупь, когда я коснулась их тогда…

— Ваше превосходительство! — едва не закричала я во весь голос, решительно отгоняя воспоминания как можно дальше. — Вы хотели меня видеть?

Взгляд Строганова слегка потеплел, а тёмные брови насмешливо изогнулись.

— Рад вашему бодрому расположению духа, Ольга Георгиевна, но вы можете так не кричать. У меня отличный слух.

— Простите, — ответила уже тише, сетуя на собственную предательскую реакцию. Молодое тело вообще оказалось существом ненадёжным: краснело, теплело и вспоминало то, о чём его никто не просил.

На Дмитрии Александровиче был безупречно сидящий служебный мундир тёмного сукна. Строгий воротник, аккуратные обшлага, ровная линия застёжки, металлические пуговицы, вычищенные так, что ловили солнечные блики. Никаких лишних украшений, никакой показной роскоши.

— Садитесь, Ольга Георгиевна, — он указал на стул, намекая, что я застыла посреди кабинета как памятник. — Я вас не съем.

А вот тут уже пришёл его черёд смущаться. В кабинете повисла пауза, после которой его превосходительство неловко откашлялся:

— То есть, — сухо добавил он, мгновенно возвращая на лицо напускную строгость, — у вас нет причин для столь явного беспокойства.

— Разумеется, ваше превосходительство.

Я села на самый краешек стула, демонстрируя идеальную осанку: руки сложены на коленях, взгляд прилично опущен и, сам того не желая цеплялся за разложенные на столе бумаги. Среди них выделялся плотный конверт, лист с печатью, а другой — с ровными строчками, похожими на ведомость. Правда утолить любопытство не получилось — было бы верхом неприличия глазеть на то, что меня не касается.

Однако Дмитрий Александрович сам взял верхний лист и заговорил официальным тоном, от которого я вполне неприлично струхнула:

— Ольга Георгиевна, будь моя воля, я начал бы с пространной нотации о том, что неуёмная храбрость, лишённая рассудительности, мало чем отличается от безответственности.

Я медленно моргнула.

А можно перевести с протокольно-канцелярского на человеческий?

Но стоило мозгу переварить мудрёную фразу, переводившуюся как «я бы всыпал вам ремня… словесно, разумеется», внутри закипело возмущение.

Опять он грозится и стращает! Я же ничего не натворила!

— Однако, — продолжил он, перевернув лист и придвинув его ко мне, — порядок есть порядок.

Вот теперь стало действительно тревожно. На бумаге была печать. Я осторожно подняла глаза, пытаясь прочесть реакцию сквозь каменную маску его превосходительства, и он надо мной сжалился:

— От лица Светлоярской городской полиции вам объявляется благодарность за содействие в задержании беглого колодника Матвея Безродного.

Я замерла.

Не то, чтобы я забыла про колодника, но последние два дня были слишком насыщенными и перетянули на себя всё моё внимание.

— Мне? — хрипло уточнила.

— Вам.

Я понимала, что за красивыми словами скрывалось 'Ольга Георгиевна влезла туда, куда не просили, до смерти перепугалась и почти распрощалась с жизнью."

— По распоряжению полицейского управления, — вторгся в мои мысли голос Строганова, который придвинул мне тот самый конверт, — к благодарности назначено денежное вознаграждение.

Я осторожно посмотрела на конверт.

— Право, не стоило…

— Пятьдесят рублей.

У меня едва не полезли глаза на лоб.

Пятьдесят рублей — это же почти вдвое больше моего месячного жалованья! Я не знала, какие расценки здесь за поимку колодников, но чтоб за каждого выплачивали такую премию? Да все бы бросили свои дела и сами пошли ловить преступников всех мастей.

— Я не могу это принять, ваше превосходительство, — отчаянно замотала головой, боясь передумать. Слишком уж было похоже на сыр в мышеловке… а точнее личную инициативу Строганова.

— Вы настолько низко цените собственную жизнь, Ольга Георгиевна? — голос Дмитрия Александровича заметно похолодел.

Я осеклась.

— Нет, но…

— Эта сумма назначена не мною, — перебил он, развеивая мои опасения — и исключительно за содействие делу. Ваши действия, сколь бы неразумными они ни были, помогли задержать опасного беглеца.

Ну, если так… Я выдохнула, собираясь с мыслями, а он добавил, уже строже:

— Смею вас заверить, это не имеет отношения ни к вашему положению в моём доме, ни к вашему жалованью, ни к моей личной признательности. Исключительно служебное распоряжение.

Личной признательности.

Я опустила глаза, потому что щёки предательски нагрелись.

— В таком случае, — сказала я наконец, — благодарю, ваше превосходительство.

Он подал мне перо и развернул ведомость:

— Здесь распишитесь. И я надеюсь, мне более не доведётся видеть вас в подобной ситуации.

Поставив слегка кривоватую подпись, я подняла взгляд.

— В получении премии от полиции?

Дмитрий Александрович мою шутку не оценил:

— В минуту, когда вашей жизни угрожает опасность.

У меня внутри всё странно сжалось. Наверное, потому что к выговорам от Строганова я хоть как-то, да привыкла. А вот от его неловкой, сердитой заботы было труднее защититься.

Пальцы сжали конверт и вдруг, сама не зная зачем, я добавила, подлив масла в костёр обоюдной неловкости:

— Надеюсь, вы когда-нибудь перестанете видеть во мне безрассудную девицу. Сумасшедшую и…

«Ольга, остановись!» — буквально взвыл мой внутренний голос. Я оборвала себя на середине фразы и поспешила откланяться:

— Разрешите идти?

— Идите, — кивнул Строганов, однако стоило мне преодолеть половину небольшого расстояния до двери — всего пять шагов, как я услышала тихое. — Благодарю вас за книгу, верну в целости и сохранности.

— Конечно, ваше превосходительство.

Я вышла из кабинета с конвертом в руке и ощущением, пережила не разговор, а целую битву, построенную взаимной неловкости и невольных двусмысленностей.

И твёрдо для себя решила, что хватит уже откладывать — завтра же займусь тем самым обещанным сюрпризом.