Глава 20

У меня дёрнулся глаз.

На несколько секунд детская стала размытым пятном, и в фокусе осталась только Даша с упрямо вздёрнутым подбородком и горящими глазами.

Значит, она всё видела и правильно поняла?

Но почему сразу не сказала?

На мгновение я стала той самой молодой Оленькой, которая не знала, куда деться от смущения. Но быстро взяла себя в руки, понимая — если я сейчас начну оправдываться, то лишь ухудшу ситуацию.

— Поясни, о чём ты, Даша? — спросила я так ровно, насколько смогла. Судя по тому, как дрогнула её нижняя губа, мой голос прозвучал не так спокойно, как я ожидала.

— Папеньке вы обо всё докладывать обязаны. О моих уроках, о моём поведении, о том, что мы делали за день. А от меня вы всё скрываете, хотя я тоже Строганова!

Я медленно выдохнула. Ледяная рука, сжимавшая сердце, неспешно разжалась. Не поцелуй, но тоже совсем не пустяк.

— Тебе кажется, что мы с его превосходительством несправедливы по отношению к тебе?

— Не кажется, а так и есть! — вспыхнула девочка. — Вам с ним можно иметь тайны. Вам можно приходить в его кабинет поздно ночью и секретничать, а мне туда нельзя! И делиться тайнами папенька со мной отказывается. И мои тайны ему никогда не были интересны! Вы уезжаете по делу, а мне не говорите куда. Папенька присылает вам записки, а мне не присылает! Однако если я спрашиваю, вы говорите про Варвару, которой нос оторвали! Нечестно!

Я благоразумно промолчала. Прерывать Дашу было чревато, ей следовало выпустить пар. Не хватало нам ещё нового побега и сомнамбулизма вдобавок.

— И ещё, — Даша понизила голос, но не от смущения, а от злости. — Горничная с поварихой намедни шептались, будто папенька на вас смотрит как-то не так. А как меня увидели, так сразу умолкли и разошлись по сторонам. Значит, им можно говорить лишнее, если дети не слышат? А мне нельзя даже спросить прямо?

Вот оно что.

Даша вскочила на ноги и сейчас стояла передо мной со сжатыми кулаками и красными, как маки, щеками. Но я видела не капризную барышню, она сердилась не только из-за снеговика. Её злило, что правила, которые я пыталась объяснить, казались ей нечестными: взрослые будто прятались за приличиями, когда им было удобно, а от ребёнка требовали полной откровенности и послушания.

И самое неприятное заключалось в том, что где-то в глубине души я понимала: в чём-то она права.

Я протянула к ней руку, но Даша отодвинулась, плотно сжав губы.

— Послушай меня, пожалуйста, — начала я мягко, — с детей и взрослых разный спрос.

— Вот! — воскликнула она, — я так и знала!

— Дай мне договорить.

Дарья Дмитриевна насупилась, но замолчала.

— Разный спрос не потому, что взрослым всё дозволено, а детям ничего. Взрослые, по крайней мере, должны понимать, чем может обернуться излишнее любопытство. А дети только учатся. Можно узнать, что гвоздь острый — если самой наступить на него и пораниться. А можно послушать того, кто уже наступал и знает, как это больно и неприятно.

— Мне не нравится, что все вокруг меня секретничают, а мне ничего не рассказывают, — уже спокойнее буркнула Даша. — Но по вашей логике, Ольга Георгиевна, раз вам можно хранить секреты, то я могу хотеть лепить снеговика, пока снег не растаял. И я отказываюсь сегодня заниматься. Даже если вы нажалуетесь на меня папеньке!

Вот теперь стало понятно. Дело было не только в обиде Даши. Но и в том, что она, наконец, перестала изо всех сил казаться хорошей.

Первые дни она, конечно же, старалась. Смотрела на меня широко раскрытыми глазами, слушала, тянулась, боялась ошибиться. К тому же, именно я защитила её от Безродного, когда он пробрался в дом ночью. Потом был приют, визит к Георгию Александровичу, неловкий вопрос и вот ребёнок решил проверить, что будет, если она перестанет быть удобной.

Будут ли её любить, если она начнёт капризничать и упрямиться?

Вот на этом, наверное, и ломались предыдущие гувернантки. Одни, может, сдавались после первого же надутого взгляда. Другие не обращали на неё внимания, избрав целью привлекательного и богатого вдовца. Третьи давили сильнее, чем следовало, а Даша — девочка умная и быстро поняла: либо взрослого можно продавить, либо с ним надо воевать.

И сейчас передо мной маячила опасность. Если я уступлю прямо сейчас, то Даша поймёт, что можно громко обидеться, и уроки отменяются, а правила исчезают.

Если задавлю, она решит, что я ничем не лучше прочих взрослых, которые любят её только послушной.

Я положила ладонь на томик правил и внимательно посмотрела на сердитую Дашу.

Она ждала. Прямо выжидала моей реакции. Гадала, что я буду делать — начну ли я спорить, уговаривать, сердиться или оправдываться.

Но вместо этого я улыбнулась со словами:

— Даша, я к тебе всем сердцем привязалась, правда.

Она моргнула, явно не ожидая такого начала.

— И понимаю, почему ты сердишься, — продолжила с той же интонацией. — Но правила есть правила, а личные тайны от того и называются личными, что я расскажу тогда, когда сама захочу.

— Значит, вам можно хотеть, а мне нельзя?

— И тебе можно, Даша. Раз не хочешь заниматься — не занимайся.

Даша подозрительно прищурилась, явно не веря такой щедрости.

И правильно.

— Но гулять мы тогда тоже не пойдём, — закончила я. — Останешься в детской и приведёшь мысли в порядок. Ты сказала, что уже взрослая. Значит, можешь сама принять решение и нести ответственность за свои желания.

— Какое ещё решение? — пробормотала сбитая с толку Даша.

— Пойдём гулять только после занятий. Не будет занятий — не пойдём гулять.

— Не буду учить! — упрямо топнула ногой Даша. — И раз вы так, то ладно. Никуда я не пойду.

— Как скажешь, — кивнула ей невозмутимо, хотя внутри всё дрожало и переворачивалось.

Что, если здесь не приняты были такие методы воспитания? Не хотелось бы выслушивать от Строганова новую порцию нотаций.

— Раз уж я такая невоспитанная и не взрослая, то буду сидеть в детской до самого вечера!

— Хорошо, — кивнула ещё раз.

Она замерла, и в синих глазах я увидела настоящую растерянность. Даша явно не была к этому готова. Видимо привыкла, что на неё либо голос повышали, либо поддавались.

— И до ночи буду сидеть!

— Как угодно.

Она открыла рот, закрыла и снова открыла. Я буквально видела, как в её голове рушится привычный ход сражения. Что я уже должна была броситься её отговаривать и собирать на улицу лепить снеговика. Или кричать, угрожая розгами и обещая рассказать всё её папеньке.

— И до утра тоже!

— Ладно, Даш. Сиди, — я неспешно поднялась с места и пошла к дверям, — а я не стану тебе мешать.