Глава 21

Покинув детскую, я прижалась спиной к стене и закрыла глаза, пытаясь собрать мысли воедино.

Мирный период с воспитанницей закончился, и начинается настоящая работа. Даша перестала изо всех сил быть хорошей, и я не могла её за это винить.

Конечно же, первые дни она тянулась ко мне, радовалась. Боялась спугнуть что-то новое и хорошее. А теперь начала проверять, что будет, если она станет неудобной? Заставит ли меня рассердиться?

Вот только я хорошо помнила себя в Дашином возрасте.

У меня не было собственной комнаты и папеньки, который любил бы меня, хоть и неумело. У меня были чужие взрослые, которые вели себя подчёркнуто отстранённо. Общие комнаты и вещи, которые, нравилось мне это или нет, становились тоже общими.

Лет до десяти я жила в вечном ожидании — может, сегодня выберут именно меня? Я же так старалась быть тихой и послушной, а главное — удобной?

Никому маленькая Оля оказалась не нужна.

И тех пор я закрылась. Стала хамить, грубить и спорить. Ну а что? Какая разница, если мной всё время недовольны?

На меня ведь всем плевать. Я осталась одна-одинёшенька в самом опасном возрасте — переходном.

Наверное поэтому, когда мне исполнилось пятнадцать, я твёрдо решила пойти в учителя. Не потому что мечтала с утра до вечера проверять тетради и объяснять непоседливым первоклашкам, сколько будет два плюс два.

А потому что однажды очень захотела стать для кого-то тем взрослым, который в неудобный момент не отвернётся. Который увидит за капризом испуг, а за упрямством немую просьбу маленького человека, которому страшно признаться, что ему больно.

Чтобы однажды оказаться рядом с такой же маленькой, закрытой ото всех Оленькой, какой когда-то была я.

И вот теперь десятилетняя Даша сидела за дверью и, судя по шорохам, очень старательно доказывала мне, что прекрасно обойдётся без прогулки, занятий, снеговика и вообще всех взрослых вместе взятых.

Из детской донёсся её тихий голос:

— Не переживай, Софи, мы обязательно погуляем. Я покажу тебе, как леплю снеговика. А потом снег растает и станет совсем тепло.

В горле встал комок. Внутри засвербело — что я делаю? Может, наплевать на педагогику и пойти с Дашкой лепить снежную бабу? Никуда они не денутся, эти занятия.

«Терпи, Оля. Именно этого она и добивается,» — резонно возразил внутренний голос.

Отбирать у неё Софи тоже было нельзя. Да, кукла помогала ей коротать время, и Даша могла просидеть с ней в обнимку вплоть до ужина. Но я не хотела превращать «наказание» в моральную пытку. Надо, чтобы Даша сама осознала логическую цепочку.

Не занимаешься — не гуляешь. Но тебя всё равно любят и не бросают.

В конце коридора показалась Марья Фёдоровна со стопкой чистого белья в руках. Заметив меня у стены, экономка остановилась и шёпотом спросила у меня:

— Что случилось?

Я отлепилась от стены и подошла к ней.

— У нас с Дарьей Дмитриевной… педагогическое разногласие.

— Вот как.

По лицу экономки было видно: слово незнакомое, но суть она угадала.

— Она отказалась продолжать занятие и решила сидеть в детской до вечера. Потом до ночи. Потом до утра, — я быстро ввела её в курс дела, и Марья Фёдоровна удивлённо изогнула бровь

— До утра?

Из детской снова донеслось:

— Пускай взрослые думают, что мы не выдержим, Софи. Но мы с тобой сильные и смелые. Как папенька!

Экономка зацокала языком, но глаза у неё улыбались.

— А я всё удивилась, что она не показывала с вами характер. Вся в его превосходительство.

— Вот это меня и пугает, — вздохнула я и перед мысленным взором предстал образ Строганова. С холодным взглядом и неодобрительно поджатыми губами.

— И что же ты намерена делать, Оленька?

Я вздохнула.

— Не буду вмешиваться раньше времени, но и без присмотра Дашу оставлять нельзя. Если сейчас начать уговаривать — она возьмёт себе на вооружение эту манипуляцию. Если давить — обидится ещё сильнее, но и я не могу весь день сидеть у дверей как надзиратель. Иначе Даша решит, что я в неё не верю и не доверяю. Однако если она выйдет или что-то у вас попросит, дайте мне, пожалуйста, знать.

Марья Фёдоровна кивнула уже серьёзно.

— Разумно. Только голодной её не оставлю, уж извиняй.

— И в мыслях не было, — с жаром заверила я экономку. — Разумеется чай, обед, ужин — всё как обычно.

Через час бесцельного блуждания по дому, я всё-таки вернулась в детскую.

Даша сидела в кресле у окна. На коленях у неё устроилась Софи, рядом лежала раскрытая книга. Судя по слишком прямой спине и нарочито спокойному выражению лица, моё появление она заметила ещё до того, как я вошла, но решила не подавать виду.

Прекрасно. Театр упрямства в лице одной актрисы.

— Даша, — я мягко её позвала. — Ты не передумала?

Строганова-младшая молча перевернула страницу.

Ага. Значит, пока держится.

— Понимаю, — улыбнулась ей. — Позовёшь, когда будешь готова продолжить занятие.

Ответом мне было гордое молчание. Я взяла с полки несколько книг и вышла. Устроилась в малой гостиной у окна и попыталась читать.

Получалось плохо. Глаза честно двигались по строчкам, но смысл где-то терялся по дороге. Я прислушивалась к каждому звуку из коридора: шагам, скрипу двери, голосам прислуги, шороху где-то наверху. Но Даша меня не звала.

Только однажды Марья Фёдоровна заглянула ко мне и шепнула:

— Что-то пишет сосредоточенно. А на столе несколько смятых листов.

— Спасибо, поняла.

Видимо, решила излить мысли и переживания в дневник. Ну что, это полезно — выплеснуть обиду. Быстрее остынет и пойдёт на мировую.

Однако и к ужину Даша не сдалась. В глубине души я рассчитывала, что голод, скука и здравый смысл сделают за меня половину воспитательной работы. Но Дарья Дмитриевна Строганова, видимо, унаследовала от отца не только синие глаза, но и феноменальное упрямство. Марью Фёдоровну она поблагодарила с такой ледяной учтивостью, что я, услышав это из коридора, невольно представила на её месте десятилетнего Дмитрия Александровича.

Потом в детской долго шуршала бумага. Что-то тихо скрипнуло — наверное, Даша подвинула стул к окну. И следом её голос, уже не такой звонкий, начал объяснять Софи, что взрослые часто ошибаются, просто не любят это признавать. Но вот она — Дарья Дмитриевна обязательно всем нам докажет, что именно она права. И что имеет полное право выбирать вместо занятий лепку снеговика.

Я пару раз проходила мимо двери, несколько раз заглядывала и спрашивала, не желает ли она вернуться к невыполненным урокам, но Даша молчала, как образцовая партизанка.

К вечеру дом начал темнеть. За окнами синий сумрак лёг на подтаявший снег, в коридорах зажгли лампы, хлопнула входная дверь — кажется, вернулся Павел.

Я выдержала ещё полчаса, потом снова пошла в детскую. Строганова-младшая сидела за столом с усталым видом, но всё ещё демонстрировала характер. Софи лежала рядом, укрытая платком, будто тоже страдала за принципы хозяйки.

— Даша, — вздохнула я и попыталась коснуться её макушки, но та дёрнула головой и поджала губы. — Ты можешь сердиться, но спать нужно лечь вовремя.

— Я же сказала, что буду сидеть до утра, — буркнула она, демонстративно отводя взгляд.

Ну конечно. Строгановская кровь, чтоб её.

— Хорошо, — кивнула я. — Но в темноте сидеть страшно, а свечу на всю ночь тебе не оставят, это опасно.

Даша резко вскинула на меня глаза.

— Сказала не лягу, значит не лягу.

Мысленно досчитав до четырёх, я подошла ближе к столу и поправила край платка на Софи.

— Хорошо, посиди ещё немного. Я зайду позже.

— Не надо.

— Ладно, — покладисто согласилась я. — Тогда не зайду.

Она вздрогнула, но тут же сделала вид, что ей всё равно, а я вышла, оставив двери нараспашку.

Однако никуда не ушла. Принесла из малой гостиной стул и поставила его в коридоре неподалёку от детской — не прямо у двери, но достаточно близко, чтобы услышать, если Даша позовёт или ей станет страшно.

Села, закуталась в шаль и приготовилась сторожить последствия своих методов воспитания.

Сначала я держалась бодро, несмотря на то, что в доме становилось всё тише. Где-то приглушённо звякнула посуда, потом стихли и эти звуки.

За дверью детской было тихо, и я клюнула носом один раз. Потом второй.

На третий меня вырвал из полусна хлопок входной двери, и я резко подскочила на ноги, озираясь по сторонам. Мне показалось, что я слышу торопливый шёпот Марьи Фёдоровны, а после звук размеренных шагов. И через несколько секунд я увидела порядком уставшего Дмитрия Александровича.

На несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Он в служебном мундире и всё тем же внимательным взглядом.

Я — рядом со стулом у детской, закутанная в шаль.

Бровь его превосходительства медленно поднялась. Он перевёл взгляд с меня на стул, потом на приоткрытую дверь детской, потом снова на меня.

— Ольга Георгиевна, — произнёс он наконец. — Смею спросить, это что за караул?