Глава 30

Мне не дали отсидеться с Дашей в детской. Павел снова нарушил наш покой, объявив, что Строганов ждёт меня, но уже переместился в кабинет. Видимо, со мной ему беседовать было проще на своей, исконно мужской территории.

Я, конечно, догадывалась, что он будет меня отговаривать и входила в кабинет, подбирая аргументы «за» спектакль.

— Слушаю вас, Дмитрий Александрович, — проговорила машинально, снова присев в коротком реверансе.

Строганов стоял у окна, заложив руки за спину. Свет закатного солнца беспощадно подчёркивал усталые тени и морщины во внешних уголках глаз.

У меня внутри тревожно шевельнулась жалость, которая в следующую секунду испарилась без остатка.

— Вы понимаете, — начал он без предисловий, — что ваша затея, которую вы так поспешно сделали делом нескольких людей, перестала быть детским развлечением?

— Понимаю, ваше превосходительство, — ответила ему, сохраняя безупречно ровный тон.

— Не уверен.

На языке крутилась дерзость, но я заставила себя промолчать.

— Текст будут слушать не только дети, а потом и взрослые, рукоплеща из вежливости, — продолжил он беспощадно. — Его будут читать цензор, священник, Анна Викторовна и в первую очередь я. И любое слово, которое вы вложите в уста ребёнка на сцене, перестанет принадлежать лишь вам.

Я поджала губы. Можно было ещё раз десять ткнуть меня носом во все подводные камни. А можно было подождать и сделать выводы из чернового варианта.

Но куда там…

— Именно поэтому, ваше превосходительство, я покажу текст вам. И только потом он уйдёт дальше по цепочке. Я не допущу, чтобы одно моё неосторожное слово бросило тень на вашу репутацию.

Я выпалила эту фразу на одном дыхании, боясь запнуться, и его превосходительство чуть заметно задержал на мне взгляд.

В один момент показалось, что края его рта едва чуть заметно задрожали.

— Это разумное решение, Ольга Георгиевна, — кивнул он.

Ну надо же, звучит почти как похвала.

— Я не намерена давать повод к неприятностям, — сказала я. — Ни вам, ни Анне Викторовне, ни приюту.

— Вы редко намереваетесь, — сухо заметил он. — Однако поводы иногда появляются.

А вот это была заслуженная шпилька, хоть и очень неприятная.

Раньше я, наверное, вспыхнула бы. Сказала бы, что он несправедлив и что я старалась! Что да, я делала ошибки, но не со зла.

Однако сегодня я только вздохнула и повторила ещё раз.

— Именно поэтому я и не хочу действовать без проверки.

Он помолчал, но теперь тишина уже не ощущалась неуютной. Скорее мягкой, в которой мы оба признавали, что один уже не просто обвиняет, а другая не просто так обороняется.

Строганов подошёл ближе, но, будто опомнившись, сделал шаг назад и покачал головой:

— Дарье будет тяжело, — наконец, он признался. — Репетиции, чужие дети у которых есть свои характеры. Замечания, сказанные прилюдно. Возможные насмешки и пересуды за спиной. Порой дети бывают более жестокими чем взрослые.

— Будет тяжело, — покладисто согласилась с ним.

А как иначе? Если не выходить из зоны комфорта и не бороться с трудностями, легко получить сыночку-корзиночку или избалованную девочку-припевочку.

— Почему вы считаете, что это нужно?

Я сцепила пальцы перед собой, потому что от его вопроса сердцу стало больно.

Потому что Даша одинока. Строганов, желая оградить дочку, спрятал её так хорошо, что теперь весь город знает его, и почти никто не знает её. А тот, кто всё-таки прознал — хотел ударить его превосходительство по самому больному.

Ребёнку нужны те, кто будет спорить за роль, забывать реплики, смеяться не вовремя, наступать ей на подол и заставлять её не взрываться от каждого неудобства.

Но ни одно из этих объяснений нельзя было бросить ему в лицо.

— Потому что Дарье Дмитриевне нужны ровесники, — сказала я осторожно. — Не только уроки, занятия танцами и французским. Не только взрослые беседы, мечты о путешествиях и нравоучительные рассказы. Ей нужно учиться быть среди детей.

— Она не лишена общества.

Я едва не посмотрела на него с выражением: «Вы сейчас серьёзно?»

Общества экономки, гувернантки, горничной и повара? Ну и папеньки, когда он не пропадает на работе.

— Когда ребёнок один среди взрослых, всё вращается вокруг него, — пояснила я. — Даже наказания и строгость. Он всё равно остаётся центром комнаты. А среди сверстников придётся ждать своей очереди, слушать, уступать, не сердиться, если кто-то ошибётся, и не требовать, чтобы всё немедленно исправили ради неё одной.

Строганов посмотрел на меня тяжело:

— Вы полагаете, я этого не понимаю?

Вот она, тонкая корка льда. Одно неверное слово — и провалишься с головой.

— Дмитрий Александрович, я не ставлю под сомнение вашу заботу о Дарье Дмитриевне, — медленно сказала я, на короткое время забыв о забастовке.

— Осторожнее, Ольга Георгиевна, — негромко произнёс он, глядя мне прямо в глаза.

— Поверьте, я стараюсь, — ответила так же тихо, с честью выдержав взгляд.

Дмитрий Александрович первым прервал наш затянувшийся зрительный контакт. Подошёл к столу, взял лежавший там лист, но не прочитал — лишь подвинул его на другое место. Бесполезное движение человека, которому нужно чем-то занять руки и отвлечься.

— Когда вы приступите к наброскам? — уточнил он слегка хриплым голосом.

— Сегодня. Как только уложу Дашу в кровать.

— Значит, завтра днём покажете мне наброски.

— Так быстро? — оторопела я и голос на последнем слоге дал петуха.

Превосходно. Сама выкопала яму, сама туда и сигай.

— То есть да, прошу прощения. Хорошо, — поправилась, откашлявшись.

Вечером, когда Даша легла спать, дом затих не сразу. Где-то внизу прошёл Павел, скрипнула дверь, Марья Фёдоровна отдала кому-то негромкое распоряжение, потом всё растворилось в ровном потрескивании свечи.

Я села за стол, достала чистый лист и обмакнула перо.

Сначала вывела:

«Волшебник Изумрудного города».

Полюбовалась, вздохнула и полностью зачеркнула название.

Никаких волшебников. Вдруг церкви не понравится? Пораскинув мозгами, написала ниже:

«Сказка о дороге домой».

Так, вроде бы, звучало безопаснее. Что плохого в дороге домой? А ежели будет вариант получше — всегда успею исправить.

Дальше я составила список персонажей по памяти и принялась вычёркивать сомнительные действующие лица.

Гудвина — убрать. Переехать в Сибирь, как намекнул Строганов, я не желаю.

Подданных — тоже убрать. У нас не хватит столько массовки.

Трон — убрать и лучше вообще не вспоминать.

Обман — заменить испытанием. Здесь, подумав, я поставила знак вопроса.

Изумрудный город лучше заменить на зелёную башню или сад. Нет, лучше сад, а то башня может быть похожа на место, где кто-то важный сидит и распоряжается.

Страшилу пока оставим. Солома не представляет опасности для государства.

Железный человек — сто процентов оставить. Желание иметь сердце — это душеспасительно и нравственно.

Лев — оставить. Храбрость пригодится всем, включая меня. Особенно завтра, перед показом наброска Дмитрию Александровичу.

Тотошка — подумаем. Настоящего пса на сцену не выпустим. Вдруг случится прилюдный конфуз или собака испугается и выбежит из зала? Хотя в принципе, если выбрать самого маленького, но харизматичного мальчугана…

Ладно, продолжим. Дорога — оставить обязательно, а возвращение домой сделать ясным и благодарным. Без малейшего намёка на побег из-под отеческой власти.

Я замерла, оглядев весь список и тяжко вздохнула, обхватив голову руками. В моём прежнем мире сказки учили детей мечтать. Здесь их самих ждало не одно испытание цензурой, религией и властью.

Я придвинула лист ближе и начала набрасывать сцены.

Первая — девочка мечтает увидеть чудесный край, но попадает туда не по своей воле.

Нет. «Мечтает» опасно. Сразу скажут: своеволие. Хочет променять родное отечество на что-то сомнительное, о чём она сама не знает.

Первая — буря. Девочка пугается и хочет домой.

— Так-то лучше, — пробормотала её, написав слева цифру «один» и обведя её кружком. По неопытности, конечно же, поставила маленькую кляксу.

Вторая — встреча со Страшилой. Он считает себя глупым, но помогает придумать, как перейти ручей. Отдадим дань русской народной смекалке.

Третья — Железный человек. Сердце проявляется в милосердии. Чуть позже придумаем, как именно.

Четвёртая — Лев. Он не будет кричать о храбрости (скромность, не забываем), но без раздумий защитит слабого.

Пятая — мудрый… Нет, не волшебник. И не испытатель — слишком рискованно и непонятно. Мудрый старец? Тут религия, опасно… Фея?

Прости Господи, мозги уже кипят.

Я потёрла переносицу и проморгалась. Глаза щипало и безудержно клонило в сон.

Ладно, утро вечера мудренее. Я погасила свечку и забралась в кровать с мыслями, что завтра ещё первое занятие с Брагиным.

И, как выяснилось наутро, подготовка к сцене началась вовсе не с текста. А с того, что Иван Андреевич за пять минут занятия обнаружил в движениях Даши больше ошибок, чем Строганов в моей сказке.