Глава 31

Спать хотелось неимоверно. Ночь превратилась в сплошной калейдоскоп из дороги, вымощенной жёлтым кирпичом, Страшилы с Дровосеком, а ещё привычно холодного Строганова, который вычёркивал каждую строчку с безапелляционным: «Не годится, Ольга Георгиевна».

Утром я проснулась с мыслью, что не удивлюсь, если сам факт соломенного чучела оскорбит какого-нибудь слишком деятельного цензора. Мол, Масленица уже прошла, придумайте что-то другое.

Даша, напротив, сияла как начищенный самовар, и пила уже вторую чашку чая с мёдом.

— Ольга Георгиевна, вы сегодня покажете папеньке наброски? Вы уже придумали, кто будет Львом?

— Дашенька, — вздохнула я, слегка массируя пальцами гудящие виски. Есть не хотелось совершенно, и я насильно впихнула в себя пол порции каши. — Сосредоточься на учёбе. Иначе Льва буду играть я, только не Трусливого, а Сурового.

Она прыснула, но тут же прикрыла рот ладонью:

— Молчу-молчу.

— Вот, уже польза, — хмыкнула я, обращаясь скорее к себе, чем к младшей Строгановой. — Ты вспомнила о приличиях прежде, чем я продолжила нравоучение.

Его превосходительства дома не было. Дмитрий Александрович рано уехал на службу, и дом погрузился в привычную тишину. Где-то в коридоре экономка что-то втолковывала горничной, а Павел за окном о чём-то разговаривал со сторожем.

Зато появление Брагина взбодрило меня не хуже чашечки отменного, крепкого кофе. Лакей доложил о приходе танцмейстера, и через несколько минут Иван Андреевич вошёл в малую гостиную, выбранную для первого занятия.

Тёмный сюртук сидел безупречно. Серебристые бакенбарды придавали лицу почти военную строгость, и при нём была неизменная трость, которую он использовал не только при ходьбе, но и как указку.

— Дарья Дмитриевна, — произнёс он, коротко поклонившись. — Ольга Георгиевна.

Даша старательно присела в реверансе, и от усердия чуть было не потеряла равновесие, но удержалась и выпрямилась с достоинством.

— Рвение вижу, — невозмутимо заметил Иван Андреевич. — Это уже половина успеха. Вторая половина — владеть всем телом, а не одной его частью.

Даша покраснела, а я прикусила губу, чтобы не улыбнуться. В отличие от Львова, который старательно лил мёд в наши с Дашей уши, Брагин умудрился в одном предложении сказать и похвалу, и замечание.

— Сегодня начнём с самого простого, — откашлявшись, продолжил он. — Покажите мне, как барышня входит в комнату.

Даша растерялась.

— Входит? — спросила, хлопая ресницами и оглядываясь на меня в поисках подсказки.

— Именно, — кивнул Брагин и постучал тростью об пол, призывая её к вниманию. — Танцы, юная барышня, начинаются не тогда, когда заиграла музыка. Они начинаются в ту минуту, когда вы вошли в залу.

У меня внутри что-то довольно щёлкнуло.

Вот оно!

С места в карьер, как говорится, и без всяких предисловий.

Даже касаемо спектакля — игра начинается не с текста, а с того момента, как актёры поднимаются на сцену.

Даша подошла к двери, вышла в коридор и по знаку Брагина вошла обратно.

Быстро и решительно, как юный солдат, взявший направление на неприятеля. На секунду мне показалось, что я вижу не Дашу, а её папеньку в юном возрасте.

— Стойте, — Иван Андреевич недовольно цокнул языком.

Даша замерла.

— Вы входите в гостиную, Дарья Дмитриевна, а не берёте крепость нахрапом. Ещё раз.

Она вернулась к двери. Но теперь уже вошла слишком медленно, старательно контролируя каждый свой шаг. Как мученица к месту казни.

— Дарья Дмитриевна! — Брагин снова стукнул тростью об пол. — Вы входите в гостиную, а идёте выслушивать приговор. Ещё раз.

Я отвернулась к окну, делая вид, будто меня привлекли доносящиеся оттуда голоса. На самом деле спасала лицо. Моё, а не Дашино.

Ай да Брагин! Ещё и получаса не прошло, а я сама готова петь ему дифирамбы.

Третий раз вышел чуточку получше. Даша, наконец, поняла, что от неё хотят, уловила нужный темп, подняла подбородок, но не чересчур высоко. Опустила плечи, но без сутулости.

— Уже гораздо лучше, юная барышня, — похвалил её Брагин. — Теперь реверанс.

Даша присела. Трость Ивана Андреевича мягко коснулась воздуха возле её локтя. Причём двигался он на удивление ловко, не смутив девочку, и не напугав.

После истории с Безродным я особенно боялась, что любой резкий жест рядом с Дашей заставит её вздрогнуть. Но она лишь настороженно проследила за тростью взглядом. Внимательно и без испуга. Значит, страшный эпизод понемногу отпускал.

— Локти не бросаем, — Иван Андреевич, казалось, замечал самые маленькие недочёты, которых не видели ни я, ни ранее всё тот же Львов. — Спина не ломается. Голова склоняется, но шея остаётся живой, а не болтается, точно у ярмарочного Петрушки.

У Даши дрогнули губы. Было невооружённым глазом видно, что ей обидно. Но не потому, что Брагин был с ней груб. Да, Иван Андреевич имел своеобразную манеру речи и воспитания, однако Даша привыкла, что ей либо многое прощали, либо хвалили за одно лишь старание.

А тут старание приняли как должное и начали требовать результата.

Естественно, ей стало обидно, что у неё не получалось с первого раза.

Младшая Строганова снова присела. И опять. На четвёртый раз щёки у девочки стали совсем красными.

— Но я делаю всё, как вы велите, Иван Андреевич, — произнесла она, и голос дрогнул на имени преподавателя.

— Вы делаете лучше, чем минуту назад, — невозмутимо ответил Брагин. — Это и называется занятие. Если бы вы уже умели, мне незачем было бы приходить.

Даша подняла на него глаза. Вот сейчас он её не пожалел, и тем самым, кажется, спас.

— Ещё раз, — велел он. — Только теперь не думайте о коленях. Думайте, что вы приветствуете человека, которого уважаете.

— Папеньку? — её глаза блеснули.

— Подойдёт и папенька.

Моя воспитанница тяжко вздохнула, вошла в комнату, остановилась и присела.

Естественно, не идеально, но несравнимо с первым разом.

— Вот, — Иван Андреевич переложил трость в другую руку. — Это уже барышня Строганова, а не перепуганная воспитанница, которая первый раз вошла в залу. Запомните ощущение и никогда не забывайте.

У Даши вспыхнули глаза. Весь вид девочки кричал о том, что накопленная в груди обида на Брагина превратилась в полезное соревновательное упрямство.

Весь её вид — от выбившихся из причёски прядок до покрасневших кончиков пальцев говорил: «Я ещё вам покажу на что способна!»

— Теперь шаг, — продолжил Брагин. — Обыкновенный. Потом под музыку. А перед музыкой — осанка.

Он обошёл Дашу сбоку. Трость снова не коснулась её, но очертила линию от макушки до пяток.

— Подбородка не задирать, вы не гусыня у пруда. Плечи назад, но без излишнего старания. Живот не выпячивайте. Руки должны знать своё место, а не давать собственный спектакль.

Даша не выдержала и сглотнула смешок, видимо, в красках представив сию картину.

— Простите.

— Забавное слово пристаёт к памяти крепче, чем сухое наставление, — назидательно заметил Иван Андреевич. — Но смеяться будем после того, как тело выполнит приказ.

Он велел ей пройтись по комнате. Потом ещё раз. Потом остановиться, повернуться, сделать реверанс и снова пройтись. Иногда делал замечание, иногда цокал языком или качал головой.

Но не знаю, как Даша, однако я чётко увидела пропасть между Михаилом Васильевичем и Брагиным. Если первый дежурно отрабатывал жалование и тратил время на то, чтобы пофлиртовать с миловидной гувернанткой, Иван Андреевич отдавал всего себя и придирался по-хорошему к незначительным, на первый взгляд, деталям.

— Кто учил вас прежде? — наконец спросил он, будто прочитал в моих мыслях, что я сравниваю его с прежним танцмейстером.

Даша насторожилась.

— Михаил Васильевич Львов.

— Ах да. Слышал о нём.

Я предупреждающе кашлянула и едва заметно помотала головой, поймав взгляд Даши. Мол, мы не сплетничаем на занятиях. Это дурной тон.

— Михаил Васильевич был добр, — неожиданно защитила она его после паузы.

— Доброта есть прекрасное качество в человеке, — беззлобно отвечал Иван Андреевич. — Но танцмейстеру одной доброты мало. Без замечаний нельзя, но они должны быть исключительно во благо.

Даша задумалась.

— То есть если вы сейчас будете делать мне замечания, потом мне не будут делать их другие?

— Совершенно верно.

Она выпрямилась.

— Тогда делайте. Я согласна.

Впервые за всё занятие в строгом лице Брагина появилось что-то почти довольное.

— С таким ответом уже можно работать, барышня.

Я сидела у стены, старательно не вмешиваясь. Хотя внутри во мне уже десять раз поднялась современная женщина с желанием сказать: «Ну она же ребёнок, дайте ей немного передохнуть!» И десять раз гувернантка середины девятнадцатого века усаживала эту женщину обратно.

К концу занятия мои глаза уже не слипались. Я наблюдала за ними почти заворожённо.

Брагин не превращал Дашу в послушную куклу, он будто собирал её заново. Снимал лишнюю суету, выравнивал плечи, учил ждать, слышать счёт, входить в комнату не с вызовом и не с испугом, а с достоинством.

Для спектакля это будет не менее важно, чем текст. Если Даша научится уверенно входить в комнату, она сможет выйти и на сцену. А потом и в бальную залу.

Наконец Иван Андреевич поднял ладонь.

— На сегодня довольно. Первый урок должен оставить желание продолжить, а не тотчас умереть от усталости.

Даша вспыхнула.

— Я не устала.

— Разумеется, — он с трудом удержался от добродушной усмешки и повернулся ко мне. — Ольга Георгиевна, барышня старательна, самолюбива и сообразительна. Это хорошо. Запущена — тоже очевидно. Ею надо было заниматься гораздо раньше.

Даша опустила глаза, а я стиснула зубы, но промолчала.

— Однако сырости разводить не станем, — отрезал он, неожиданно громко стукнув тростью об пол. — Запущена не значит испорчена. Основа есть. Спина живая, слух не безнадёжен, голова на плечах имеется. Работать будем. И мы им всем ещё покажем.

Кому именно — я так и не успела понять, потому что в дверях появился Павел.

— Ольга Георгиевна, — сказал он, поклонившись. — Вам записка от Анны Викторовны Дубровской.