Глава двадцать третья. Гертруда

— И пирог! — радостно провозгласила бабушка, щелчком пальцев отправляя огромное блюдо ровно на середину стола.

Мои братья и сестры, явно не особенно балуемые выпечкой в любых других условиях, радостно загалдели и потянулись вилками к пирогу. Бабушка хмыкнула, довольная тем, что её произведение кулинарного искусства пользуется таким успехом, и сделала какой-то невероятно закрученный пасс рукой, означавший, что сейчас пирог сам разрежется на порционные кусочки, и они приземлятся на тарелку каждому из нас.

Я впервые за долгое время чувствовала себя настолько в семье. Мы с Людвигом всё ещё сидели по разные стороны стола, оставив место во главе для покойного маркграфа фон Ройсса, но его кресло, совершенно пристыженное и, кажется, осознающее свои ошибки, это место занимать не спешило.

Или, может быть, папеньку не слишком радовала перспектива сидеть за одним столом с другими детьми своей любовницы, теми, которых она родила уже не от него.

Я не собиралась интересоваться его мнением по этому поводу. В конце концов, кресло никогда не было разговорчивым, а теперь, хмурясь, то и дело ходило из угла в угол и даже покидало обеденный зал через дверь. Вот и сейчас, в очередной раз возмутившись шумом, производимым гостившими уже третий день в доме детьми, оно недовольно проковыляло мимо стола.

Какова была реакция? Не могу сказать, что кто-то горел особенным желанием остановить кресло или хотя бы окликнул его. Возможно, это попытался сделать пятилетний Марк, но швыряться яблоком — это точно не лучшая идея и способ уговаривания какого-нибудь маркграфа остаться. По крайней мере, кресло издало недовольное фырканье и уверенно заковыляло прочь, ещё быстрее перебирая ногами.

— Иди-иди! — крикнула ему вслед бабушка. — Мерзопакостный предатель! Чтоб тебе твою обивку покорежило где-нибудь по дороге!

Лина в ответ расхохоталась. Сейчас, когда она больше не собиралась проклинать весь мой род и не испытывала особой ненависти к бабушке — точнее, вообще не испытывала её, — женщина в один миг избавилась от маски стервы и вела себя, как обыкновенная любящая мать. По крайней мере, наблюдать за её общением с Людвигом было очень приятно. То, как он помогал матери сесть, то, как она поправляла ему воротник рубашки, будто мальчишке, и гладила по щеке…

Это не отменяло того факта, что Людвиг обещал отправить маму домой сразу же после свадьбы. Вообще-то, женщина собиралась погостить сначала у моей бабушки, восстановить процесс обучения, а потом уже ехать к себе, но меня мало интересовали подробности. На самом деле, я так предвкушала эти несколько дней наедине друг с другом, которые обязательно будут у нас после свадьбы, что даже не вникала, о чём там болтали родственники.

— А вот с браслетом, — бабушка ни с того ни с сего поймала меня за запястье, — ваш священнослужитель верно придумал! В древние времена именно так всех и венчали! Это сейчас взяли дурацкую моду задавать четырнадцать никому не нужных вопросов, а когда-то надо было действительно любить друг друга, чтобы преодолеть все преграды!

— Да, — подхватила Лина. — Уж мы-то с моим мужем-эгоистом точно не прошли бы эти испытания. Он бы сдался ещё на платье от фрау Эдвины!

— Да? Ну что ж, хорошо, что твой сын совершенно не похож на твоего мужа, — расхохоталась бабушка. — По крайней мере, моя внучка будет завтра блистать в самом лучшем платье во всей округе! И эти её подружки, которые пытались посягнуть на её счастье, просто языки проглотят от зависти!

— Ну ба! — возмутилась я. — Ты что, хочешь, чтобы у меня была не свадьба, а день катастроф? Сгорит на папе-кресле обивка, Барбара и Иоганна языки проглотят… Какие ещё бедствия ты хочешь предсказать?

— Ай! — отмахнулась Маргрет. — Ничего ты не понимаешь, Гера! У вас осталось всего одно испытание! Какая разница, кто и что проглотит на свадьбе, если жених и невеста доказали, что любят друг друга!

— А какая красивая традиция, — протянула Лина, — что последняя бусина не побелеет, пока оба не дойдут до алтаря!

— Да? — удивилась я. — Никогда даже не знала о таком…

— И я не слышал, — кивнул Людвиг, посматривая на свой браслет.

— Да что вы, молодежь! Последний день, он ведь обычно самый трудный! Покачала головой женщина. — Так что… Смотрите, не убегите друг от друга!

— Не убежим, — мы с Людвигом переглянулись. — Каков смысл?

Смысла и вправду не было. Я чувствовала себя самой счастливой и самой влюбленной девушкой на свете, которая по праву была без ума от собственного жениха. Нас с ним столько всего связало за эти четырнадцать дней, что просто не перечесть даже!

— Эх, — вздохнула Маргрет. — Я знала, я была просто уверена в том, что моя внученька обязательно найдет себе достойного мужчину. Её мать все шансы на неудачу уже перебрала, теперь на десять поколений вперед должно хватить! Да и я тоже постаралась со своим суженым-ряженым!

Мы рассмеялись в один голос. Лина только закатила глаза, должно быть, помня моего дедушку куда лучше, чем помнила его я, видевшая в последний раз в далеком младенчестве и, логично, совершенно не помнившая, каким он на самом деле был.

Портреты — они не слишком информативны…

— О чём задумалась, невеста?

Я вздрогнула и подняла взгляд на бабушку.

— Да так, — улыбнулась ей, — думаю, что фрау Эдвина, наверное, уже привезла платье… Она обещала в преддверии свадьбы доставить.

— Ну так беги посмотри, — пожала плечами бабушка. — Что ж мешает?

Я кивнула. На самом деле, я даже не ожидала от себя, что и вправду буду интересоваться тем, каким окажется мое свадебное платье. Это ведь просто вещь! Я никогда особенно не задумывалась об одежде, но на свадьбе мне хотелось быть самой красивой невестой. Чтобы Людвиг смотрел на меня и глаз отвести не мог…

Он, правда, нагло шутил, что не сможет отвести глаз, когда я наконец-то сниму это свадебное платье, но, кажется, тоже был искренне рад тому, что я наслаждалась процессом подготовки к свадьбе, хотела этого праздника, как будто в самом деле всю жизнь мечтала о свадьбе.

Наверное, так чувствуют себя все невесты, когда они влюблены?

Выйдя из обеденного зала, я с удивлением осознала, что впервые за несколько дней осталась наедине. Мы в последнее время почти не расставались с Людвигом, даже ночи проводили в одной постели, потому что мне было куда приятнее и спокойнее дремать в его объятиях, чем думать о том, что какая-то Эдита фон Грасс шлет ему любовные письма и на ночь заглядывает в его комнату. Это потрясающее ощущение сладкого, как будто… Как будто последнего одиночества теперь не отпускало меня, и я знала, что ничто сейчас не способно стереть улыбку с моих губ.

— Фрейлейн Аденауэр?

Я вздрогнула и обернулась. За спиной стоял Казимир, всё такой же напомаженный, блондинистый и не менее противный, чем прежде. Последние несколько дней, с того самого момента, как мы с Людвигом подловили его на письме-хамелеоне, ведьмак-досмотрщик просто не показывался нам на глаза. Он сделал всё, чтобы ни Маргрет, ни Лина его не увидели, должно быть, чего-то опасался. Женского гнева?

Ох не зря.

Мне кажется, много кто не отказался бы пожать ему горло. Чтобы не мешал, гад такой, возлюбленным идти под венец!

Удивительно, но я уже и забыла о том, что он жил в нашем доме. Эти несколько дней спокойствия и семейной идиллии так расслабили меня, что я уже даже не волновалась об исходе дела. Ведь мы не просто так хотели пожениться, не ради наследства, а потому, что испытывали друг к другу чувства!

— Да? — я шагнула к мужчине. — Вы чего-то хотели?

— Я хотел поговорить с вами относительно предстоящей свадьбы. Она ведь завтра? — поинтересовался Казимир, хотя, и я в том даже не сомневалась, дата ему была прекрасно известна. — Я… Хотел предостеречь вас.

— Предостеречь? — изогнула брови я.

Звучало смешно. Он не был мне ни другом, ни товарищем, ни даже просто соседом. Он — враг, который пытается отобрать наше с Людвигом наследство, хочет нас разлучить из собственных корыстных целей и рассчитывает на то, что всё для него закончится удачно.

Разумеется, наши интересы противоположны. Этому мужчине не надо, чтобы мы с Людвигом хоть в чём-нибудь достигли успеха.

Напротив! Он желает, чтобы мы оставили все свои деньги государству и разбежались навсегда. Ведь наш брак подразумевает наследование всех денег маркграфа.

— Да, — кивнул Казимир. — По поводу истинной пары.

Я помрачнела. О том, что мы с Людвигом — истинная пара, я и думать забыла. Наслаждаться простыми человеческими отношениями было намного проще, чем думать о потребностях магии и о том, почему она решила связать между собой именно нас двоих.

Да, конечно, существовали какие-то причины. Возможно, мне не следовало даже задумываться о них. Ведь просто любить было настолько проще!

— И что же вы хотите рассказать мне?

— О, — Казимир извлек что-то из-за пазухи. — Посмотрите.

Это была небольшая, даже крохотная книжечка. Я видела такую у Людвига, но не спрашивала, о чём она, а мужчина старался оставлять её там, где она не попалась бы мне на глаза.

— Это книга вашего жениха, фрейлейн Гертруда, — промолвил Казимир. — Посмотрите, о чём она.

— Превратности истинной пары… Как расторгнуть связь, — шепотом прочла я название, золотистыми буквами вытисненное на корешке.

Умолкла.

Неужели Людвиг в самом деле собирался расторгнуть нашу связь?

— В этой книге доказано, что истинная пара — это всего лишь прочная магическая связь, — тихо произнес Хогберг. — Она создается для того, чтобы на свет появились одаренные дети, не более того. Потом, когда наследники родятся, её можно расторгнуть. Можно и до, если воспользоваться специальными магияескими средствами, и быть свободными, как ветер, обладателями наследства…

— Зачем это делать?

— Чтобы не поддаваться дурману истинной пары, — твердо произнес Казимир. — Чтобы не позволить себе утонуть в пучине страсти, ошибочно принятой за любовь. Ведь это так просто! Магия как будто сама подсказывает, как ею пользоваться, как себя вести, как поступать в том или ином случае… Силы упрямо подталкивают вас к принятию тех или иных решений. Вам ведь знакомо это ощущение, не так ли? Должно быть, вы даже считаете, что полюбили. Но это не так. Совсем скоро вы поймете, что быть истинной парой — это отвратительно. Что вы связаны друг с другом против воли. Возможно, Людвиг уже сейчас это осознает.

Я помрачнела.

— И что же вы предлагаете?

— Всё очень просто, — твердо произнес Хогберг. — Проще, чем могло показаться… Я приготовил зелье по рецепту из этой книги. Выпейте его, Гертруда, и вы будете совершенно свободны. Вам не придется страдать, не придется изводить себя. Больше не будет никакой истинной пары. Останетесь только настоящая вы. С настоящими чувствами к Людвигу фон Ройссу.

С ненавистью. С болью. С презрением.

Я ведь терпеть его не могла. Боялась его, презирала, мечтала его уничтожить. Вот какой спектр эмоций я испытывала по отношению к этому мужчине…

До того, как мы с ним стали нормально общаться.

До того, как я выяснила, что он — моя истинная пара, и позволила этим чувствам захлестнуть себя с головой.

— Вдумайтесь! — упрямо шептал мне на ухо Казимир. — Ведь вы молодая, красивая девушка. Вы можете быть счастливы без этого принуждения. Просто сделайте глоток зелья, и от истинной пары не останется ни следа. Словно и не было этих двух недель…

Он вложил крошечный пузырек в мою раскрытую ладонь, и я невольно сжала предмет в руке. Пузырек был холодным, словно зелье внутри него имело способность замораживать всё живое вокруг. Мне казалось, что моя рука сейчас и сама потеряет способность к движению.

Казимир же требовательно протянул руку, собираясь отобрать книжку, но я, из последних сил дернув рукой, прижала её к своей груди. Вместе с пузырьком.

— Спасибо за помощь, — промолвила я, стараясь говорить пусть тихо, но предельно уверенно, не дать голосу дрожать от осознания правдивости услышанного. — Но я хочу побыть наедине со своими мыслями и принять верное решение.

— Что тут думать! — воскликнул Казимир. — Надо выпить! Гертруда! Разрубите этот узел сами, не дайте Людвигу затащить вас в сети. Вы пострадаете от этого сильнее, чем он!

Хогберг подался вперед, крепко схватил меня за запястье и будто случайно коснулся браслета с белыми бусинами — и одной черной.

— Поймите. У вас, как у кровной наследницы, ещё есть шанс отвоевать это наследство. Ну зачем выходить замуж за человека, которого вы на самом деле не любите, а ненавидите?

Я сглотнула.

Звучало так… Странно.

Но я смотрела на бусины и понимала, что бабушка была права — это ещё одно испытание. Мне будет больно, мне будет тяжело даже просто дойти до алтаря. И если я не решу для себя, что в самом деле люблю Людвига, ведь я до самого последнего дня буду винить себя в том, что не попыталась…

— Мне надо подумать, — решительно заявила я. — Наедине!

Казимир пожал плечами, мол, хотел же как лучше, но произнес:

— Хорошо. Воля ваша. Я пойду, но, если что, воспользуйтесь моим предложением. Почему-то мне кажется, что вы не пожалеете.

Ему кажется! Ему кажется, а я вновь оказалась в пучине сомнений, столько времени терзавших меня. Опять стою на распутье и, если честно, даже примерно не знаю, куда я должна свернуть, что мне следует сделать, чтобы принять верное решение…

Я так и осталась стоять. Забыла и про платье, и про то, что собиралась ещё вернуться за обеденный стол. Мне вдруг опротивел шум, разговоры с родней, одна только перспектива сидеть напротив Людвига и постоянно смотреть на него.

Сейчас бы поговорить с бабушкой, но она постоянно с детьми. Или с Зигфридом, но тот так увлекся выяснением отношений с Бертой, что совершенно забыл обо мне, своей хозяйке.

Полагал, что я и так уже давно всё решила.

И я искренне не знала, что мне делать дальше. Просто застыла в неведенье.

— Дочка… — прострекотало совсем рядом.

Я вздрогнула и обернулась.

Рядом стояло кресло. Обивка на нём так и не обгорела, хотя одна ножка дымилась — видать, сработало-таки какое-то бабушкино проклятье.

— А, ты, — усмехнулась я. — Предатель…

— Дочка, я так долго заботился о своей шкуре, — прохрипел покойный маркграф, точнее, та частичка его души, которая ещё сохранилась в этом мире. — Но тут осталось лучшее, что было во мне. Позволь мне тебе помочь. Позволь всё рассказать. Объяснить. Присядь.

Я опасливо взглянула на сидение.

— Уверен? Не вышвырнешь меня, как Хогберга?

— О, эту паскуду, Казика, затоптать надо было! Сдать надо было, ещё когда инквизиция была! Не сброшу… Садись, дочка, — кажется, маркграф был искренен. — Я многое должен тебе рассказать. Возможно, после этого ты станешь меня презирать ещё сильнее. Но ты точно примешь правильное решение.

Я кивнула и села.

В этот момент, находясь на распутье, я была готова услышать всё, что угодно.