Глава 3. В которой метель оказывается капризной дамой, а сосульки – летальным оружием

«Предсказуемость результата обратно пропорциональна энтузиазму, вложенному в его достижение». – Алхимик Вальтер из Любека, пометки на полях трактата «О благоразумной умеренности», 1876 г.

Утро началось с того, что я провалилась в ад. Назывался он «общая кухня, где пятнадцать замёрзших магов пытаются одновременно вскипятить один допотопный чайник». Воняло подгоревшей овсянкой и нарастающим раздражением, которое висело в воздухе осязаемой, липкой субстанцией.

Я, отсидевшая всю ночь на краю кровати в позе часового, охраняющего тапок от потенциального мышиного десанта, чувствовала себя так, будто меня не просто переехал каток, а потом ещё и раздробили на мелкую крошку.

А он, Арсений Дивин, как ни в чём не бывало сидел за столом и с видом буддийского монаха, достигшего нирваны прямо здесь, среди человеческой суеты, разбирал апельсин. Не просто разбирал – он совершал над ним какой‑то странный, выверенный ритуал. Дольки отходили друг от друга идеально, без единой рваной прожилки. Кожица ровными, круглыми лентами аккуратно лежала на столике рядом.

Он ещё и перфекционист. Самое страшное в моём лексиконе ругательство. Что ж. Вполне ожидаемо.

Его белые волосы лежали послушными прядями, куртка была застёгнута на все кнопки, а дурацкая перчатка – на месте. Мой раздражитель выглядел таким отдохнувшим, чистым и собранным, что кулаки невольно сжались.

– Как спалось, Романова? – бросил он через стол, даже не удостоив меня взглядом. – Мышей, надеюсь, больше не было? Зря вы их ждали.

Вокруг, разумеется, захихикали. Я стиснула зубы до такой степени, что услышала скрежет собственной эмали. И поймала на себе взгляд Эльвиры.

Наяда сияла. Как и положено девушкам этого племени. Свежа, добродушна, улыбчива и красива. Абсолютная, кричащая несправедливость бытия. Одни всегда остаются недостижимыми эталонами, другие – всю ночь ждут мышей.

– Прекрасно… – с трудом сдерживаясь, прошипела я, наливая себе из жестяного кофейника, похожего на артефакт, какое‑то странное пойло. Напиток был мутным, густым и пах гарью с очень лёгким намёком на цикорий. Надеждой не пахло вообще. – Апельсины на завтрак приводят к мигрени.

Арсений наконец поднял на меня взгляд. В его карих с прозеленью глазищах мелькнула холодная, как вспышка далёкой сверхновой, искорка.

– Спасибо за предупреждение, – взяв одну дольку, он внимательно осмотрел её, словно пытаясь найти следы обещанной мигрени. – Постараюсь быть осторожен.

В этот момент в кухню ввалились наши кураторы‑оборотни. Взъерошенный, мрачный Денис, похожий на медведя, которого разбудили посреди февраля, и Стас, бодрый и подвижный, как воробей.

– Ну что, красавчики и красотули, просыпаемся, натягиваем портки и выдвигаемся на полигон! – проревел Денис, хлопая ладонью по косяку так, что с потолка посыпалась мелкая штукатурка, гармонично дополнив общую картину разрухи. – Сегодня учимся вызывать метель!

– Или что там у вас выйдет вызвать, – Стас подмигнул почему‑то русалке. Та тут же зарделась.

– У вас ровно час на окончание завтрака, утепление, построение и прочие организационные глупости! – рявкнул Денис, стремительно разворачиваясь и тут же утаскивая с собой ценителя девичьих прелестей. – Быстро‑быстро! Жду вас на полигоне!

Полигоном здесь оказалась огромная заснеженная поляна перед корпусами, окаймлённая тёмной, почти чёрной стеной леса. Небо низко висело над ней, свинцовое, налитое тяжёлой снежной массой. Наш профессор, Франц Маркович, стоял поодаль, укутанный в тулуп, с видом кондотьера, наблюдающего за манёврами наёмников. И пил что‑то из термоса. Очень хочется верить, что кофе.

– Итак, дети мои, слушаем сюда! – Стас, подпрыгивая на месте, чтобы согреться, размахивал руками, как ветряная мельница. – Метель. Это не просто снег с ветром, а структурированное атмосферное явление с заданными параметрами: мощность, плотность, радиус. Ваша задача – поднять вихрь диаметром пять метров и удерживать его ровно три минуты. Кто сделает – свободен до обеда. Кто нет… – он зловеще оскалился, обнажив вполне себе волчьи клыки, – обедать будете тем, что мне вызовете. В прямом смысле этого слова. Надеюсь, вы любите снег.

И безобразие началось. Наши магические потуги напоминали юмористический этюд, поставленный режиссёром в состоянии тяжёлого запоя. Братья‑маги, привыкшие к точным формулам, вычерчивали в снегу сложные руны. Снег тут же их заносил. Природа смеялась над ними открытым текстом. Оборотень‑рысь пытался создать вихрь, вращаясь вокруг своей оси с такой скоростью, что в итоге врезался в сосну и сел в сугроб, жалобно мяукая и держась за голову. Русалка Виктория вызвала не метель, а плотный туман с запахом канализации.

Я отыскала себе местечко подальше, зажала в ладонях свой амулет – старую монетку со стёршимся профилем какого‑то всеми забытого короля – и сосредоточилась. Мне отчаянно нужен был этот пропуск к обеду. Нужно было им всем доказать, что я не просто истеричка с мышиной фобией. Всем. И особенно ему, этому беловолосому пижону.

– Ветра зов, иней и лёд, в круг сплети свой хоровод… – зашептала я, вкладывая в слова всю свою злость, обиду и дикое желание заткнуть Сеню за пояс.

И у меня получилось! Почти. С гнусавым воем над моей головой зародился маленький, но злобный смерчик. Он подхватил снег, закрутил его в плотную, яростную воронку и… рванул в сторону. Прямо на Эльвиру. Моя метель, такая же необузданная и вольнолюбивая, как её создательница, обрушилась на наяду всей своей мощью. Мстила. За её утреннее сияние. И за всё остальное.

Раздался пронзительный вопль. Глубокий, густой, достойный оперной дивы. Когда снежная пыль осела, перед нами предстало зрелище одновременно жалкое и комичное. Прекрасная Эльвира, с ног до головы покрытая липким, мокрым снегом, с сосулькой, комично свисавшей с кончика носа, и с выражением глубочайшей трагедии на лице.

– Романова! – взревел Денис, и его рёв потряс воздух. – Ты что творишь?! Где соблюдение техники безопасности?

Я покраснела до самых корней своих рыжих волос. Чувствовала, как по щекам разливается жгучий, предательский жар.

А из тишины, сбоку, раздался спокойный голос:

– С техникой безопасности тут действительно плохо. Колдовство за пределами полигона, не заданный вектор направленности… Но мощность вихря неплохая. И снег тоже был.

Арсений стоял метрах в десяти от меня. Над его головой послушно, как дрессированный голубь, кружилась идеальная метель. Снег в ней переливался на тусклом свету, как алмазная крошка, вихрь был ровным, границы – чёткими, будто очерченными по линейке. Выглядело так, будто Арсений ежедневно, с пелёнок, вызывал эти яговы метели. А теперь просто показывал мастер‑класс для особенно отстающих студентов.

– Дивин, сдал! – крикнул Стас, ставя в планшете отметку. – Свободен до обеда!

Сеня кивнул, одним лёгким, небрежным движением руки рассеял свою метель и, не удостоив меня взглядом, пошёл к корпусу. Его фигура была воплощением абсолютного превосходства. У меня же в груди закипело что‑то ядовитое, густое и очень тёмное. Ведьминское.

К обеду с заданием справились человек пять. Остальные, включая меня, получили в наказание отрабатывать технику на «простом» этапе – создании ледяных сосулек. Звучало как издевательство.

– Сосульки – это фундамент! – орал Денис, пока мы мёрзли под крышей старого сарая, напоминавшего декорацию к фильму про зомби‑апокалипсис. – Нужно не просто нарастить лёд. Нужно задать ему структуру, прочность, вектор роста. Идеальная сосулька – это поэзия! Ваша задача – вырастить сосульку длиной в локоть. Без изъянов. Поехали!

Звучало элементарно. На деле всё обернулось новым витком магического фарса. У одного из братьев‑магов сосулька росла вбок, как кривой рог у несчастного единорога. У Виктории она оказалась полой внутри и, наполнившись водой, с грохотом, похожим на выстрел, отломилась и едва не угодила в Дениса.

А у меня… У меня получались какие‑то корявые, кривые обрубки, которые с тихим, обиженным хрустом тут же обламывались под собственным весом.

Я стояла, стиснув челюсти до боли, и с ненавистью смотрела на идеальную, длинную и острую, как стилет, сосульку, свисавшую с края крыши над головой Арсения. Он снова зачем‑то припёрся, приморозил её и теперь просто сидел на крыльце, читая свой инопланшет. Его подчёркнутое безразличие жгло сильнее любого открытого презрения.

И тут случилось непредвиденное. Эльвира, всё ещё отскрёбывавшая с себя последствия моей метели‑мстительницы, проходила мимо. Нога её на секунду скользнула на обледеневшей тропинке. Наяда взмахнула руками, конечно же, грациозно, как лебедь, и, пытаясь удержать равновесие, нечаянно, совсем легонько, задела локтем мою заготовку – ту самую, кривую и злобную.

Всё происходило с той замедленной скоростью, которую можно увидеть только в самых кошмарных сновидениях. Сосулька внезапно сорвалась и, словно её запустили из невидимой пращи, устремилась в него. В Сеню. Острая, тяжёлая, летела она точно в его склонённую над планшетом голову. Строго в макушку. И я тут ни при чём!

Не отрываясь от чтения, Дивин поднял руку в перчатке. Лёгкий щелчок по основанию сосульки – и траектория изменилась. Ледяной снаряд, просвистев в сантиметре от виска Дениса, с глухим стуком вонзился в бревно стены и застыл там.

Воцарилась тишина. Гробовая. Денис медленно, очень медленно повернул голову. Посмотрел на торчащую из стены сосульку, потом на меня. Лицо его было спокойным, но в глазах бушевала настоящая буря.

– Романова, – его голос был тихим, ровным и от этого в тысячу раз страшнее, – это уже не неудачные попытки. Это покушение на жизнь. Объяснись. Быстро.

– Это была случайность! – выдохнула я, чувствуя, как земля уходит из‑под ног, унося с собой последние остатки моих надежд на обед. Да что там, на ужин! – Она задела! Эльвира!

– Я ничего не делала! – всплеснула руками сама Эльвира, и на её глазах моментально выступили слёзы. Крупные, чистые, очень убедительные. Наяды отлично умеют манипулировать.

Арсений поднялся, убрал в клапан куртки планшет и подошёл к стене. Вытащил сосульку, осмотрел слом, повертел её в перчатке и повернулся к Денису.

– Техника исполнения ужасающая, – констатировал он голосом патологоанатома, вскрывающего сотый труп за вечернюю смену. – Структура льда пористая, неоднородная. Позор. Но кинетическая энергия и траектория… Нет, это точно не умысел. Это чистое коллективное разгильдяйство.

Я была готова провалиться сквозь землю. Опять. Он всегда оказывался прав. И всегда – в этой позе верховного арбитра, выносящего вердикт с высоты своего Олимпа.

– Ладно, – проворчал Денис, потирая переносицу, словно пытаясь втереть в неё каплю здравого смысла. – Так, Романова. С сегодняшнего дня и до конца практики ты работаешь в паре с Дивиным. Пусть учит тебя азам, пока ты кого‑нибудь по‑настоящему не прикончила. Безо всякого умысла! А теперь все свободны, обед! Глаза бы мои вас не видели.

Он развернулся и ушёл, уводя за собой расстроенную, но от этого не менее прекрасную Эльвиру, бросившую на меня взгляд, полный жалости. Группа потянулась к корпусу, кидая в нашу сторону любопытные и откровенно злорадные взгляды.

Мы остались одни на этой проклятой поляне. Ветер завывал в ветвях, словно смеялся надо мной. Казалось, вся вселенная ополчилась против меня лично.

Арсений молча смотрел на меня. Его лицо было невозмутимым.

– Ну что, напарница, – наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала усталость. – Поздравляю. Вы своего добились. Теперь вы – моя головная боль. И, должен заметить, боль в высшей степени несвоевременная.

Я не нашлась, что ответить. Просто стояла, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, и ненавидела. Его. Себя. Эту базу. Сосульки. Всю магическую науку разом.

И самое худшее было ещё впереди.

А впереди, как известно, были ледяные олени. И принудительное товарищество с самым невыносимым существом во всей вселенной.

Молчание между нами становилось осязаемым – холодным, колючим, как снежинки, что кружились в воздухе. Я пыталась придумать хоть что‑то, способное разрядить обстановку, но все слова казались пустыми, неуместными, а главное – бесполезными. Арсений не торопил. Он просто ждал, будто знал: рано или поздно мне придётся заговорить.

– Ну и что теперь? – выдавила я наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Будем стоять тут до второго пришествия?

Он приподнял бровь, будто удивляясь моей дерзости, но в глазах мелькнуло что‑то похожее на усмешку.

– Нет, Романова. Мы будем работать. Прямо сейчас. Если, конечно, вы не планируете и дальше изображать из себя скульптуру «Обиженная ведьма».

– Я не… – начала я, но он уже развернулся и направился к сараю, где мы тренировались с сосульками.

Я поплелась следом, чувствуя, как холод пробирается под куртку, а вместе с ним – липкое ощущение неизбежности. Теперь каждый мой шаг будет под его надзором. Каждый промах – повод для очередного холодного замечания. Каждый успех – если он вообще случится – будет воспринят как нечто само собой разумеющееся.

В сарае Арсений остановился, оглядел пространство, будто оценивая масштаб бедствия, и повернулся ко мне.

– Начнём с основ. Вы не умеете концентрироваться. Не умеете чувствовать материал. Не умеете рассчитывать силу. Это три главных ваших недостатка. И пока вы их не исправите, никакой ледяной олень вам не светит.

– А вы, конечно, идеальный образец? – не удержалась я.

Он посмотрел на меня так, что слова застряли в горле.

– Да, Романова. Я – идеальный образец. И именно поэтому я здесь. Чтобы превратить вас из стихийного бедствия в более‑менее управляемую силу.

Внутри всё закипело. Хотелось огрызнуться, бросить что‑нибудь резкое, но я прикусила язык. Потому что знала: он прав. Хоть это и было невыносимо признавать.

– Ладно, – выдохнула я, с трудом сглатывая гордость. – Что делать?

Арсений кивнул, будто ждал именно этого момента.

– Для начала – дышите. И слушайте. Лёд – это не просто замёрзшая вода. Это энергия, структура, память. Вы должны почувствовать её. Понять, как она течёт, как принимает форму. Попробуйте снова. Но на этот раз – без эмоций. Только расчёт.

Я закрыла глаза, сжала в руках амулет и попыталась сосредоточиться. Ветер за стенами сарая продолжал выть, но теперь он казался далёким, несущественным. Где‑то на периферии сознания звучал ровный, спокойный голос Арсения:

– Не торопитесь. Чувствуйте. Лёд ждёт.

И впервые за весь день мне показалось, что я действительно что‑то чувствую.