Глава 6. В которой полярная сова вынуждена летать в белье, а избушка на курьих ножках, оказывается, существует

«Если бы мы знали, когда случится неприятность, это уже не была бы неприятность – это было бы просто запланированное событие» (приписывается Бернарду Шоу).

Нависший надо мной Дивин не выглядел испуганным. Как будто ситуация «заблудился в зимнем лесу с ведьмой‑истеричкой» была для него стандартной, прописанной в наших учебниках практикой.

– Встать, Романова, – его низкий голос прозвучал резко, нарушая гнетущее, звенящее безмолвие. – Пребывание в сугробе ведёт к гипотермии. А мне не хочется объяснять вашей матери, почему её дочь превратилась в сосульку.

– Оставь мою маму в покое, – буркнула я, но послушно попыталась подняться. Ноги затекли, одежда промокла и тяжело обвисла. Я поскользнулась на скрытой под снегом ветке и снова шлёпнулась в снег.

Он громко вздохнул – но вовсе не раздражённо, а с какой‑то бесконечной, усталой покорностью судьбе и протянул руку – не ту, что в перчатке. Длинные, удивительно красивые для парня пальцы. Я на секунду замерла, глядя на них, затем с неохотой ухватилась. Его хватка оказалась цепкой, сильной и на удивление тёплой. Он рывком, без усилия, поднял меня на ноги, как пушинку.

– Спасибо, – пробормотала я, отряхиваясь и чувствуя, как лёд на одежде трескается. – Думаешь, они нас уже ищут?

– Безусловно. Но… – он окинул взглядом непролазную чащу, где каждое дерево было похоже на другое. – Шансы, что найдут нас до наступления ночи, стремятся к статистически незначимой величине. Мы улетели на несколько километров. И следы, – он кивнул на нашу измятую колею, – заметает. Довольно быстро.

Холодная реальность его слов оказалась болезненной. Мы были одни. Без связи, без еды, без тёплой одежды. Я потрогала карман – смартфон, разумеется, выпал во время нашего головокружительного полёта, предав меня в самый нужный момент.

– Что будем делать? – спросила я, и мой голос прозвучал жалко, тоненько и потерянно, как у испуганного ребёнка.

– Для начала – оценим ресурсы, – сказал он, мгновенно превращаясь в ходячую, говорящую инструкцию по выживанию в экстремальных условиях. – У меня с собой – только то, что на мне. Перочинный нож. И… – он потянулся к внутреннему карману куртки и извлёк маленький, плоский, потрёпанный предмет. – Огниво. Памятный сувенир‑амулет. Старое, надёжное. Не подводит.

Я уставилась на него, чувствуя, как в мозгу что‑то щёлкает от несоответствия.

– Ты носишь с собой огниво? В двадцать первом веке?

– Всегда, – ответил он просто, как если бы речь шла о носовом платке или ключах от дома. – Родители приучили. Привычка. Теперь вы. Что у вас?

Я с надеждой, быстро таявшей, как снежинка на щеке, порылась в карманах. Помада, смятая бумажка с заклинанием, которое я так и не выучила, и несколько монеток, бесполезных в лесу.

– Ничего полезного, – призналась я, чувствуя себя полной дурой.

– Предсказуемо, – заметил он без упрёка, с тошнотворной рассудительностью. – Ладно. Первый приоритет – укрытие. День был ясным. Ветер северный, и всё крепчает. Ночью температура упадёт ниже двадцати. Мы замёрзнем. Начального уровня освоения пиромагии нам не хватит. И согревающие заклинания здесь бессильны.

Дивин повертел головой, изучая местность с какой‑то обречённой отстранённостью. Мы стояли на небольшой поляне, окружённой густым, тёмным лесом. Снег везде был по колено, а местами и по пояс.

– Нужно найти что‑то: пещеру, густую еловую поросль, бурелом. Или… – он замолчал, и по его лицу, обычно непроницаемому, пробежала тень брезгливости. – Или я могу осмотреть местность с воздуха.

Я уставилась на него, не веря своим ушам.

– С воздуха? Это как? Ты полезешь на ёлку? На мётле я летать не умею! Или те самые крылья вдруг вырастишь?

Он не ответил. Вместо этого скинул с плеча маленький, неприметный рюкзак (оказывается, он был при нём!), затем начал стягивать куртку.

– Эй, что ты делаешь? – испуганно спросила я, чувствуя, как холод тут же пробирается под мою одежду. – Ты с ума сошёл? Замёрзнешь!

– Ненадолго, – сквозь зубы процедил он, сбрасывая куртку на снег. Потом принялся за ботинки. – И… отвернитесь. Вообще не смотрите.

Что он задумал? – пронеслось у меня в голове.

– Не смотреть? Что? – я ощутила, как меня охватывает странная смесь паники, любопытства и предвкушения.

Но он уже не слушал. Стоя по колено в снегу в одних только тоненьких тёмно‑серых боксерах, Арсений зажмурился. А он ничего так. Подтянутый, мускулистый, хоть и нескладный. Его лицо исказилось от напряжения, мускулы на шее напряглись. Послышался громкий и ужасающий сухой звук, будто ломались тысячи маленьких веточек, перемалывались кости. Его фигура начала меняться, сокращаться, искажаться. Это было не похоже на красивые, плавные превращения в фильмах. Странно, пугающе, неэстетично и… интимно.

Спохватившись, я отвернулась, как он и просил, но краем глаза всё равно видела, как удивительно быстро белая шапка его волос как будто бы расползается по телу, как меняется форма.

Через несколько секунд, показавшихся вечностью, раздался лёгкий шорох, и с ветки сосны надо мной упал снег. Я медленно подняла голову. Оттуда на меня смотрели два огромных, круглых, ярко‑жёлтых глаза.

Полярная сова. Не очень большая, даже изящная, с белоснежным оперением, усеянным тёмными крапинками. Она сидела на ветке, тяжело дыша, и смотрела на меня ровно тем же оценивающим, умным взглядом, что и Арсений. На снегу под деревом валялась его одежда. Кхм. Кроме трусов. Его бельё тёмно‑серого цвета, видимо, странным образом осталось на нём. Оно что же… преобразовалось, став частью оперения, создавая иллюзию сложного маскировочного окраса?

«Кромешные яги, – подумала я. – У меня тут сокурсник неожиданно оказался неучтённым авеморфом, а я думаю о трусах!»

Я стояла, открыв рот, забыв о холоде и отчаянии. Все мои догадки о косплее, выпендрёже и позёрстве рухнули в одно мгновение, рассыпавшись в прах. Он был настоящим. Оборотнем. И не просто оборотнем, а редкой, удивительно красивой и, судя по всему, очень стесняющейся этого факта сущностью. Его четырёхпалая перчатка, его отстранённость – всё это обрело новый смысл.

Сова бесшумно, как призрак, взмахнула крыльями и поднялась в воздух. Птица сделала круг над поляной, затем ещё один, уходя выше, обозревая окрестности с высоты. Я следила за ней, чувствуя себя абсолютно беспомощной в этом зимнем, безжалостном мире. Мой единственный спутник сейчас был просто птицей, а я – промокшей, замёрзшей, несчастной недоведьмой, неспособной даже разжечь костёр.

А он улетел! Злость, всегда бывшая моей защитной реакцией, снова предательски поднялась в горле. Дивин мог превращаться! Крылом мне махнул и свалил! Долетит он до базы и что? Покажет им направление? Станет героем. Да я же здесь сдохну к утру!

Когда сова скрылась из виду, я подошла к куче его одежды. Пальто, свитер, штаны, ботинки. С ненавистью пнула ботинок, затем, подумав, схватила его куртку. «Не смотрите», – сказал он. Ага, конечно.

Я подошла к ближайшему сугробу и с остервенением, сбрасывая накопившееся унижение и злость, начала закапывать его вещи. Как прилетит – пусть поищет. И не найдёт! Пусть попрыгает здесь, этот пернатый зазнайка, над моим бренным телом, намертво вмёрзшим в снег! Это была детская, глупая месть, но она согревала мне душу. Ведьма я или кто?!

Я закопала всё, кроме его перчатки. Та самая, четырёхпалая, уродливая. Она лежала на снегу, и я подняла её. Кожа была прочной, но мягкой на ощупь. Внутри – специальные, сложные выемки. Для хищных совиных когтей. С пугающей ясностью всё стало на свои места.

Ну да. Что‑то не так с оборотом у Сени. А мне‑то какое до него теперь дело? Сижу, замерзаю одна. Злая, мокрая и голодная!

Расчистив корягу под ёлкой, я села и приготовилась умирать. Спустя четверть часа, которые показались мне вечностью, раздался тихий шелест – и мне на голову высыпалась горсть плотного снега. Это вернулась сова.

Она бесшумно спикировала и села на ветку прямо передо мной. Выглядела птица неважно – оперение было взъерошено. Она даже что‑то сказала, но это был лишь тихий щёлкающий звук, непонятный для человеческого уха. Потом нервно дёрнула головой и, видимо сообразив, что я её не понимаю, спрыгнула с ветки и, переваливаясь с ноги на ногу, как и положено совам на земле, подошла к тому месту, где Сеня оставил одежду.

Остановилась, уставившись на свежевскопанный сугроб. Затем медленно, очень медленно повернула голову на все 180 градусов и уставилась на меня своими жёлтыми, немигающими глазами. В них читался немой, но весьма красноречивый укор.

– Что? – взвилась я, чувствуя, как по щекам разливается краска стыда. – Холодно же. Я решила их… утеплить. Чтобы не мёрзли.

Сова издала ещё один щёлкающий звук, на сей раз явно раздражённый. Она подошла к сугробу и начала раскапывать его клювом и когтистыми лапами с удивительной ловкостью. Через пару минут я, всё ещё сжимая в руке его перчатку, смотрела, как он, уже снова в человеческом обличье, в одних трусах, молча, с каменным лицом, откапывает свои вещи. Арсений был бледен и дрожал от холода мелкой, частой дрожью, а его лицо выражало лишь ледяное презрение.

– Глупо, – произнёс он, натягивая промокшие, холодные штаны.

– А ты что хотел? – взорвалась я, и все мои обиды вырвались наружу. – Ничего не сказал и свалил! Я знать не знала, что ты… так быстро вернёшься.

– Вы не понимаете, – сквозь стиснутые зубы проговорил он, натягивая свитер. – Мне и в голову бы не пришло вас бросить здесь! Это… – он запнулся, впервые за всё время не в силах подобрать точные, выверенные слова.

– Что? Скажи! Да все бы так сделали! И почему ты молчал?! Почему не сказал, что ты оборотень?

– Я – не все! – резко, почти крикнул он, и в его голосе впервые прозвучали настоящие обжигающие эмоции. – Я другой! Совершенно другой! И не имею права на… всё это. Каждое моё превращение – это риск. Риск не вернуться. Риск потерять себя в чужой форме. Риск… показать кому‑то то, что не должен видеть никто!

Он умолк, тяжело дыша, и его дыхание вырывалось облаками пара в морозном воздухе. Воздух снова трещал от напряжения, но теперь это было иное напряжение – не взаимной неприязни, а столкновения двух правд, двух видов боли.

Я понятия не имела, о чём он толкует. У нас оборотней чуть не полгруппы! И никто из них не заморачивался вот так. Какая‑то страшная‑страшная тайна. Только я чувствовала, что он не врёт.

– Я нашёл кое‑что, – наконец сказал Сеня, уже спокойнее, застёгивая куртку дрожащими пальцами правой руки. Подумав секунду, забрал у меня свою перчатку и отвернулся, надевая её. – Недалеко отсюда есть поляна. На ней… строение. Похоже на охотничью избушку. Это наш шанс. Идите за мной.

Он, всё ещё дрожа, взял свои ботинки в руки и в одних носках побрёл по снегу, не оглядываясь. Я, чувствуя себя последней, беспросветной дурой, причём истеричной и злобной, поплелась следом.

Мы шли молча. Я проваливалась в сугробы, цеплялась за ветки, а он шёл впереди, показывая путь. Его спина была прямая, несмотря на холод и дрожь. Он не оглядывался, не проверял, иду ли я. Просто знал, что я иду. У меня не было выбора.

Через двадцать минут мучительной, изматывающей ходьбы, когда я уже почти смирилась с перспективой замёрзнуть насмерть, мы вышли на поляну. И там, посреди заснеженного, белого пространства, стояло…

Кажется, я уже очень скоро окончательно отучусь удивляться.

Избушка. Древняя, почерневшая от времени и непогоды, с крошечным, подслеповатым окошком, похожим на глаз. И она стояла на гигантских, обледеневших куриных ногах.

У меня сдали нервы. Окончательно и бесповоротно. Я просто села в снег и расхохоталась. Смех, переходящий в рыдания, вырывался бурлящим фонтаном, судорожно сотрясая всё тело.

– Нет! Нет‑нет‑нет! Избушка на курьих ножках! Это уже слишком! Это какой‑то дурной сон! Сейчас выйдет Баба‑яга и потребует нас пожарить! Или съесть! Или и то, и другое!

Арсений остановился и задумчиво переводил взгляд с избушки на меня. На его лице снова не было удивления. Скорее… усталая покорность судьбе.

– Вряд ли, – произнёс он громко. В его голосе слышалось что‑то, что я с трудом опознала как азарт. – Скорее всего, это бывшая караульная вышка пограничной магии. Или чей‑то старый, заброшенный эксперимент. Ноги – для защиты от диких зверей и снежных заносов. Подойдём ближе.

Развернувшись, он резво потопал к избушке. По снегу и босиком! Я, с трудом взяв себя в руки и утирая слёзы, поплелась за ним.

Внизу, под самым порогом, висела верёвочная лестница, свёрнутая в аккуратный рулон. Сеня ловко подпрыгнул и дотянулся. Повис на руках, упираясь ногами в подбрюшье порога, дёрнул за неё – и лестница с грохотом развернулась, ударившись о снег.

– Ну что, – он обернулся ко мне. Его лицо было бледным и усталым, но в глазах, тех самых, каре‑зелёных, теплилась искорка чего‑то похожего на триумф. – Готовы к ночлегу с комфортом? Надеюсь, Ромашка, вы не боитесь высоты.