Глава 7. В которой избушка оказывается с сюрпризом, а а враги едят кашу с тушенкой

«Неприятности приходят без приглашения, уходят без прощания и оставляют после себя больше вопросов, чем ответов» (приписывается Францу Кафке).

Верёвочная лестница громко скрипела и угрожающе раскачивалась под нашим весом, словно предупреждая, что никто не ждал гостей в такой глуши и в такой час. Я карабкалась следом за Арсением, цепляясь за холодные, обледеневшие ступеньки и моля всех богов, которым не было дела до нас, чтобы лестница не оборвалась. Под нами зияла пропасть в несколько метров, заполненная мокрым снегом, обещавшим не самое приятное приземление.

Арсений пытался меня удержать, говоря, что сначала ему всё же стоит разведать… Нет уж. Одна я там не останусь. Хватит с меня на сегодня. Лучше уж буду разглядывать его зад. Ничего такой… плотный, подтянутый. И от мыслей дурных отвлекает.

Наконец мы докарабкались до широкого и порядком обледеневшего порога. Дверь, низкая и подслеповатая, была украшена кованой ручкой в виде спящего медведя. Арсений толкнул дверь плечом – и с пронзительным скрипом она поддалась, впустив нас внутрь. Дом встретил нас тяжёлым, живым вздохом.

Дескать, припёрлись опять. Кто вас звал?

Воздух в избушке был спёртым, холодным и пах почему‑то сухими грибами. Но самое главное – здесь было вполне ощутимо теплее, чем снаружи. Эта разница показалась величайшей из милостей.

Я спрыгнула с порога на пол и замерла, осматриваясь и чувствуя себя героиней русской народной сказки. Колобок‑колобок, а сейчас тебя будут жрать. Если догонят, конечно.

Избушка внутри оказалась куда просторнее, чем можно было предположить снаружи. Один‑единственный зал, служивший, видимо, и кухней, и гостиной, и спальней. Напротив окна у стены стояла массивная русская печь с лежанкой, занимавшая добрую треть пространства. Перед окном – грубый деревянный стол, две табуретки; сбоку висела плотно заставленная склянками и тарелками полка. В центре комнаты зиял откинутой крышкой люк в полу – видимо, спуск в некое подполье. На тёмной раме единственного окошка висела пожелтевшая от времени записка, приколотая гвоздиком.

Но главным сюрпризом здесь был… безупречный порядок. Не было ни паутины, ни мышиного помёта, ни пыли, ни гнили. Всё было сухо, чисто и стояло на своих местах, словно хозяин вышел пять минут назад и вот‑вот вернётся. И это пугало.

– Никого нет, – сухо заметил Арсений, беглым взглядом осмотрев помещение. – И, судя по всему, давно уже не было.

– Но кто‑то поддерживает здесь чистоту? – осторожно заметила я, трогая пальцами стену.

– Бытовое заклятье, возможно… – Сеня только плечами пожал. – Но очень высокого уровня.

Он подошёл к пугающей пасти печи, осторожно потрогал её. Его пальцы, всё ещё бледные от холода, скользнули по чёрному, отполированному временем кирпичу.

– Нужно её растопить. И согреть воду. И еду раздобыть… – кивнув сам себе, он поёжился. – Да. Именно в таком порядке.

– И туалет, – добавила я практично, чувствуя, как промокшая одежда леденит кожу и меня начинает крупно трясти. – Где тут, простите, «удобства»? А то я пока на удобства не претендую.

Арсений кивнул на люк в полу.

– Думаю, там. А вот как он устроен… – вопрос интересный.

Я с опаской присела на корточки и заглянула в люк. Дивин опять угадал. Внизу виднелось небольшое помещение, а в нём – дыра в полу с деревянной крышкой и заполненной золой ведром рядом. Примитивно, но функционально. И да, когда я ступила на первую ступеньку, избушка не шелохнулась. Примерзла она тоже, что ли?

Пока я, простите, справляла нужду, испытывая не только чувство стыда, но и страх от того, что нахожусь в подвешенном состоянии над сугробом, Арсений разбирался с печью. К нашему общему облегчению, дрова в коробе рядом оказались сухими, а в жестяной коробке нашлись растопка и сухие спички. Через несколько минут в печи весело затрещали дрова, наполняя комнату живительным теплом и светом. Этот звук и этот свет были лучше любой симфонии и любого кино!

Мы молча, стараясь не смущать друг друга, сняли промокшую одежду и развесили её у печки на протянутой под потолком верёвке. Я осталась в одном топике и белье, Арсений – всё в тех же загадочных оборотных трусах и почему‑то в носках и перчатке. Между нами повисла неловкость.

– Надо осмотреть запасы, – снова нарушил тишину Сеня, бросив мне колючее шерстяное одеяло, найденное на печке, и отойдя к полкам со склянками.

Громко стуча зубами от холода, я завернулась в колючую шерсть и взобралась на табуретку с ногами.

Дивин рассматривал склянки. Он снимал их одну за другой, читая пожелтевшие, выцветшие этикетки, выведенные аккуратным почерком:

– Зверобой, мята, чага… Обычный травяной набор. Ничего особенного. А вот это… – он взял банку с тёмной, густой, почти чёрной жидкостью. – Мёд. Дикий. И, кажется, зачарованный на сохранность. Очень сильное заклятье.

Он отвинтил крышку – и густой, душистый, пьянящий аромат разлился по комнате, перебивая все остальные запахи. У меня слюнки потекли, а желудок предательски заурчал.

– А вот и мука, – он встряхнул висевший на полке холщовый мешочек. – И соль в глиняном горшочке. И… овсяные хлопья. Мы не умрём с голоду. По крайней мере, сегодня.

В последующий час мы перевернули весь дом, устроив настоящую охоту за провизией. В небольшом сундуке рядом с печкой обнаружились сухой лук, банка с гречкой, макароны и несколько банок тушёнки с непонятными этикетками, но с нормальными, почти мистическим образом не истёкшими сроками годности. Это место было кем‑то подготовлено для пусть и не долгосрочного, но вполне автономного проживания. Мысли о том, кем и зачем, были пугающими, но сейчас нас это волновало меньше всего.

Раздобыв еду, мы занялись обустройством. Арсений, к моему величайшему изумлению, оказался мастером на все руки. Он нашёл внизу на стене медный таз, набил его снегом и поставил на печь. На узкой полке под потоком я нашла даже чайник! И пару надколотых гранёных стаканов в серебряных подстаканниках! Пока я неловко пыталась заваривать мяту, Сеня одной правой рукой месил тесто для лепёшек: смешивал овсянку, муку, воду и соль. Он делал это так ловко, будто много лет работал в ресторане.

Я чувствовала себя бесполезной, как пятое колесо у телеги. Сидела на табуретке, грелась у огня и украдкой наблюдала за ним. Никакой суеты. Ничего лишнего. Казалось, он с пелёнок знал, как выживать в лесу. Это как? Городской пижон, заносчивый, белобрысый мальчишка.

– Откуда ты всё это умеешь? – не выдержала я наконец. – Зубрилки, отличники обычно не так хорошо справляются с реальной жизнью.

Он не сразу ответил, разминая тесто костяшками пальцев с неожиданной для его сложения силой.

– Мои родители… считают, что теория без практики мертва. И нас с сестрой с раннего детства учили азам выживания. Только на Дальнем Востоке. Мы все каникулы там проводили.

– Одни?! – я поражённо уставилась на него.

– Ну почему же одни, – он коротко усмехнулся. – Нет. В компании точно таких же… проблемных. Считалось, что это… закаляет характер.

Я представила себе щуплого мальчика с белыми волосами в суровой дальневосточной тайге. Картина выходила жестокая.

– И… это нормально? Для ребёнка? – спросила я, чувствуя, как во мне шевелится чисто женская жалость.

– Для их ребёнка – да, – в его голосе прозвучала усмешка. – Я же сказал тебе, мы – не обычные маги. С нами иначе нельзя. А они… просто хотели, чтобы я был готов ко всему. Всегда. Ко всему, что может случиться в нашем… мире.

– К апокалипсису? – попыталась я пошутить, но шутка вышла не очень.

– К жизни, – коротко бросил он и начал выкладывать лепёшки на раскалённый докрасна противень. Они зашипели, распространяя божественный, хлебный аромат, от которого закружилась голова.

Четверть часа спустя мы наконец‑то поужинали.

Согревшиеся, обсохшие и уже даже частично одетые, мы ели молча, сидя на полу у печи, как два первобытных человека у своего первого костра. Простая овсяная каша с тушёнкой и горячие, хрустящие лепёшки с мёдом казались нам пиром богов, самым изысканным яством на свете. Чай, заваренный прямо в стаканах, согревал изнутри, разливая по телу божественную благодать. Напряжение понемногу спадало, уступая место усталости и странному, новому чувству – безопасности. Хрупкой, но реальной.

– Слушай, насчёт того, что было… в лесу, – я ковыряла ложкой в каше, не глядя на него. – С перчаткой… и с твоим… превращением. Я не должна была… Я повела себя как последняя дура.

– Забудьте, – бросил Арсений, отламывая лепёшку. – Произошедшее на полигоне не должно было случиться. Никогда. Я был слишком самоуверен.

– Но оно случилось! – я посмотрела на него, и он на секунду встретил мой взгляд. – И… спасибо. Что вернулся за мной. Мог бы и улететь. Тебе бы простили. Отличнику, сыну… кого ты там. Явно не лешего и лесавки.

Он пожал плечами, глядя на пляшущие языки пламени.

– Мои родители учили: если девушка творит глупости, а ты не можешь её остановить, хотя бы следуй за ней и вытаскивай из последствий. Это, по их мнению, и есть джентльменское поведение.

Я фыркнула, но без злости.

– Какие у тебя мудрые родители. Они, случаем, не психологи? Или философы?

– Инквизиторы, – без всякой интонации произнёс он.

Я поперхнулась чаем. Арсений похлопал меня по спине.

– Что?! – выдавила я, глаза у меня стали, наверное, размером с блюдца.

– Вы слышали. Магическая инквизиция. Они… занимаются тем, что следят за соблюдением магического закона обеими сторонами. Разведка и служба надзора. Высший эшелон. Именно поэтому я в академии под конспиративной фамилией.

В голове у меня всё сложилось, как части сложного пазла. Его нелюдимость, его стремление к абсолютному контролю, его знание того, как выживать в любых условиях. Его ужас перед собственным несовершенством. Он не просто ботаник‑отличник. Он – сын легенд, скрывающийся под маской обычного студента. И его бегство в лес от моего чудо‑юда было, наверное, самым дерзким, самым безрассудным поступком во всей его строгой жизни.

– Вот почему ты всегда такой… собранный, – прошептала я. – На тебя давит это ожидание. Быть идеальным. Не подвести. Не выдать себя.

Он кивнул, не глядя на меня, его пальцы сжались вокруг подстаканника.

– Ну… всё гораздо сложнее. И проще одновременно. Но если на пальцах, то да. Что‑то вроде того.

Мы снова замолчали. Но теперь это было другое молчание. Я смотрела на его руку, сжатую в кулак. На ту самую, что всегда была в перчатке.

– А перчатка? – осторожно, почти боясь ответа, спросила я. – Это тоже из‑за… Инквизиции? Какая‑то их фишка? Их символ?

Он замер. Казалось, что даже не дышит. Потом медленно, очень медленно поставил стакан с чаем на пол. И так же медленно начал стягивать с левой руки толстую кожаную перчатку. Движение было болезненным и для него неприятным.

Я затаила дыхание, предчувствуя нечто ужасное.

Перчатка соскользнула, обнажив… лапу. Не человеческую кисть. Покрытую светло‑серой, почти белой кожей, четырёхпалую, с острыми, загнутыми, тёмными, почти чёрными когтями. Она была очень красивой, сильной, но абсолютно, кошмарно нечеловеческой. Птичьей. Лапой совы.

– Первый неудачный оборот, – тихо сказал он, глядя на свою лапу с таким отвращением и болью, что у меня сжалось сердце. – Я торопился. Хотел сделать всё быстрее и лучше. Прыгнуть выше головы. Сделал не так, как учили. Недостаточно контроля. Теперь она… иногда, в состоянии покоя и полного расслабления, становится нормальной. Но чаще всего – нет. Перчатка скрывает… уродство.

В его голосе была такая бездна стыда, страдания и одиночества, что у меня перехватило дыхание. Вся его заносчивость, все его отстранение, его холодность – это был всего лишь щит. Щит мальчика, который однажды ошибся, захотел слишком многого и теперь вынужден жить с последствиями, скрывая их ото всех.

Не думая, не рассуждая, повинуясь какому‑то глубинному, чисто женскому или просто человеческому порыву, я встала на колени перед ним и осторожно, как хрупкую реликвию, взяла его лапу в свои руки. Она была тёплой, живой. Кожа – гладкой и прочной. Он вздрогнул, как от удара, и попытался отдёрнуть её, но я удержала.

– Не надо, – пробормотал он, отводя взгляд, и его уши покраснели. – Не трогай. Это… мерзко.

– Молчи, – тихо, но твёрдо сказала я.

Я не знала, что делаю. Я действовала на инстинктах, на той самой хаотичной энергии, которую он так ругал. Я поднесла его лапу к губам, закрыла глаза и зашептала первое, что пришло в голову – старинное, почти забытое заклинание, которому меня учила бабка‑знахарка, женщина с глазами цвета дождя. Не для превращений, не для силы, а для исцеления ран души. Заклинание принятия, целостности и прощения.

– Кость к кости, плоть к плоти, будь тем, кем ты должен быть, а не тем, кем тебя видят… – я вкладывала в шёпот всю силу целительной жалости. Магию того, что ему, видимо, не давали никогда – безусловного принятия.

Почувствовав, как по его руке пробегает дрожь, я наклонилась и легонько, почти невесомо коснулась губами каждого из четырёх пальцев, каждого когтя. Признание его права быть таким.

И под моими пальцами что‑то изменилось. Кожа стала теплее, зашевелилась. Я открыла глаза и увидела, как когти медленно, с тихим шелестом, втягиваются, как пальцы выравниваются, как серая кожа светлеет, розовеет, становясь нормальной, совсем человеческой.

Через несколько секунд я держала в своих руках обычную мужскую кисть. Длиннопалую, крепкую, очень красивую, с ровными, аккуратными ногтями. Совершенно нормальную. Тёплую.

Арсений с изумлением смотрел на свою руку. Он словно видел её впервые. Гулко сглотнул, повернул кисть, сжал в кулак, потом разжал. На его лице не было радости или облегчения. Только недоумение.

– Как… – его голос сорвался, стал хриплым. – Как ты это сделала? Мне годами говорили, что это невозможно… что это необратимое последствие… Сильнейшие маги… – он не мог подобрать слов.

– Они ошибались, – перебила я, всё ещё держа его руку. Моё сердце бешено колотилось, как птица в клетке. – Они думали, что это нужно исправлять силой. Ломать. А этому… этому нужна была не сила. Тебе просто нужна была… жалость. Принятие. Именно то, что ты так ненавидишь.

Он поднял на меня глаза. В них была чистая, искренняя детская благодарность. И что‑то ещё… что‑то тёплое и трепетное, что заставило моё сердце дрогнуть.

– Спасибо, Ромашка, – прошептал он. И это короткое, простое слово значило для него, я знала, больше, чем все его предыдущие умные речи.

Он не отнимал свою руку. И я не отпускала её. Мы сидели так, глядя друг на друга в свете огня, и впервые за всё время между нами не было вражды, напряжения, борьбы. Было лишь понимание. И тишина, наполненная биением двух сердец, которые наконец‑то начали слышать друг друга.

За окном, в темноте карельского леса, начинала кружить первая, робкая, но настойчивая снежинка. А в избушке на курьих ножках, в тепле печки, рождалось что‑то новое. Что‑то очень хрупкое, очень странное и очень важное. Возможно, даже более важное, чем спасение от холода.