Глава 8. В которой избушка идёт домой, а враги становятся чем‑то большим

«Жизнь дарит нам внезапные мгновения тепла, чтобы мы помнили: даже в самый холодный день можно стать чьим‑то солнцем» (приписывается Хелен Келлер).

Первым моим ощущением было тепло. Не просто отсутствие холода, а глубокая, согревающая до костей благодать, плывущая из самого центра бытия. Вторым – мягкое, мерное покачивание, будто я лежала в колыбели, которую качает заботливая рука. Третьим – аромат. Горьковатый, бодрящий запах кофе, в который вплетались сладковатый дух овсяных лепёшек и смолистый дымок. Еда!

Я открыла глаза. Золотистые солнечные лучи пробивались в крошечное окошко, рисуя на тёмной бревенчатой стене движущиеся, танцующие узоры. Да, стена двигалась. Вернее, плавно, почти незаметно раскачивалась вся избушка. Я лежала на печке, укутанная в тёплое лоскутное одеяло. Под головой – мужская куртка, свёрнутая в валик.

Я потянулась, как кошка, чувствуя, как мышцы ноют приятной усталостью, и села, протирая глаза.

Избушка действительно шла. Медленно, величаво, с едва уловимым поскрипыванием старых брёвен. Вместо глухой чащи за стеклом проплывали заснеженные поляны и тёмные, молчаливые еловые массивы. Мы двигались сквозь зимний лес, как огромный, неспешный, сказочный корабль по белоснежному океану.

У печки, спиной ко мне, стоял Арсений. На нём были те же мятые штаны и тёмное термобельё, облегающее его упругую, гораздо более атлетичную, чем я предполагала, фигуру. Он помешивал что‑то в сковороде, а на маленьком, блестящем примусе, стоявшем на столе, шипел жестяной кофейник, испуская тот самый божественный аромат.

– Откуда кофе? – просипела я голосом, хриплым от сна и изумления.

Он обернулся. Его белые волосы были взъерошены, лицо – необычно спокойным, расслабленным, мягким. И он улыбался. Легко, широко и красиво, без тени привычного напряжения. И ямочки на щеках… Господи, у этого айсберга ямочки. Это было нечестно.

– Проснулась, спящая красавица? – его голос звучал тепло, без привычной стальной струнки. – Кофе нашёл в сундуке. Вместе с примусом и запасом зёрен. Хозяин, видимо, ценил комфорт. И был большим умницей.

Он повернулся к сковороде, и я увидела, как на его левой щеке под лёгким инеем белой щетины проступила та самая ямочка. Глубокая и… чёрт меня дери, очень славная!

Я сползла с печки, чувствуя, как деревянный пол мелко, приятно вибрирует под босыми ногами. Мои пальто, шапка, перчатки и свитер висели на верёвке – сухие, тёплые, пахнущие дымом. Я была только в белье, джинсах и любезно уступленном мне мужском свитере, который висел на мне мешком, доходя до середины бёдер. Прокравшись на цыпочках мимо Арсения, потянулась за своими вещами.

– Не спеши, – сказал он, не оборачиваясь. – Умывайся сначала. Вот там.

Он кивнул в угол, где стоял умывальник – диковинная конструкция из полированной меди и тёмного дерева. Над раковиной висел медный бачок с длинным носиком, а под ним – обычное оцинкованное ведро.

– Как этим пользоваться? – я с подозрением осмотрела агрегат, похожий на артефакт из музея.

– Надо долить тёплую воду в бачок, – он показал на ковшик и большое ведро с талой водой у печки. – А потом нажать на носик и отпустить. Вода польётся. Возвращаешь носик на место – перестанет. Просто и гениально.

Я набрала ковшик воды, поднялась на цыпочки и залила её в бачок. Затем осторожно, с опаской, надавила на свисающий носик. Тот подался вверх с лёгким скрипом, и из него ровной струйкой хлынула тёплая чистая вода. Я едва успела подставить руки и отпустила носик. Вода послушно прекратила течь. Это было волшебно. Простое, механическое волшебство.

– Гениально, – выдохнула я, вытираясь подолом чужого свитера. – А туалет? Он тоже… в пути?

– Иди, посмотри, – усмехнулся Арсений, и в его голосе слышалось веселье.

О. Кажется, после вчерашнего мы наконец переходим на «ты». Новый уровень, поздравляю себя.

Я натянула джинсы и, не надевая футболки, в одном его свитере, подошла к люку. Спустилась вниз. И замерла. Через щели в полу туалетной кабинки было видно, как с каждым шагом избушки под нами мелькали огромные, покрытые инеем и чешуйчатой блестящей кожей лапы. Они размеренно и мощно переставлялись, разгребая сугробы, и земля под ними мягко уступала. От вида этой первобытной силы, этой мощи у меня захватило дух. Мы ехали на сказочном, живом существе. Это было одновременно жутковато и невероятно прекрасно.

Вернувшись наверх, я обнаружила, что Арсений накрыл на стол. Лепёшки, мёд в глиняной плошке и две жестяные кружки с дымящимся чёрным кофе.

– Откуда вообще всё это? – села я, с наслаждением вдыхая аромат. – Примус, кофе… кружки. Это же антиквариат. Находка для какого‑нибудь музея.

– Домовик, наверное, – пожал он плечами, наливая себе кофе. Его движения были плавными. – Или чары сохранности. В том сундуке, – он кивнул на большой, окованный железом ларец у стены, – целый склад. И еда, и инструменты, и книги. Место силы, как сказано в записке, должно быть с характером. Видимо, мы ему приглянулись.

– А как ты заставил её? – отхлебнув первый глоток, я зажмурилась. Он и кофе умеет варить! – Как избушка пошла? И куда, кстати, мы направляемся?

– На базу, – коротко усмехнулся Арсений. – В записке той было короткое заклинание. Я его прочитал, и избушка пошла на какую‑то базу.

– А мы точно едем туда? На свою базу? – спросила я, отламывая кусок хрустящей лепёшки. – Или нас куда‑то везут в гости к Снежной Королеве?

– Надеюсь, что не настолько далеко, – он рассмеялся, и его ямочки снова появились. И я с удивлением поймала себя на мысли, что хочу их видеть снова и снова. – Хотя… сама посуди: мы мчимся на сказочном транспорте, не имея ни малейшего понятия, куда именно, и надеемся на лучшее. Это же великолепно! Настоящая магия. Вовсе не та, что в учебниках.

Возражать ему я не стала. Зачем настроение портить хорошему человеку?

После завтрака мы с ним снова забрались на печку. Было тепло, уютно, а за окном проплывал зимний пейзаж, будто в медленном и красивом кино. Мы сидели, привалившись спинами к тёплой стене кладки, и болтали. Обо всём на свете. О книгах, о магии, о глупых преподавателях, о звёздах.

И он рассказал мне, как в семь лет, пытаясь повторить сложнейший трюк отца‑мультиоборотня, превратился не в волка, а в совёнка и просидел сутки на шкафу, боясь даже чирикнуть и выдать себя.

– А я, – призналась я, смеясь до слёз, – впервые вызвала магический огонь от злости на маму. Сожгла её любимое платье. Она до сих пор не знает, что это была я. Думает, его моль съела. Огнеупорная моль.

Мы смеялись, и это было так легко, так естественно, будто мы знали друг друга всегда.

Неожиданно для самой себя я вдруг спросила:

– А ты как обычно встречал Новый год? Если, конечно, это не государственная тайна.

Он усмехнулся, глядя в окно на проплывающие ели.

– Обычно – это с родителями. У них в доме всегда много друзей. Все интересные… люди. Но в двадцать четыре ноль‑пять нас с сестрой отправляли по спальням. Режим. Его соблюдали неукоснительно.

Я смотрела на него с ужасом и жалостью.

– Это же… как будто в армии. Тюрьма строгого режима. Прости.

– А ты? – спросил он, и в его глазах было искреннее любопытство.

– А у нас – кутерьма! – воскликнула я, размахивая руками. – Мама‑ведьма и тётки колдуют ужин, чтобы он сам себя готовил и мыл посуду, папа и дядьки пытаются нарядить ёлку с помощью заклинаний, и она всегда получается кривой, потому что все уже изрядно выпили до боя курантов. Обязательно кто‑то подожжёт салфетку, кто‑то превратит оливье в аквариум с живыми рыбками… Хаос, крики, смех! Но весело! По‑настоящему.

В этот момент избушка вдруг вздохнула – глубоко, на всю грудь, – и плавное покачивание сменилось ощущением, будто мы в лифте: мягко и торжественно пошли вниз. Вдруг раздался глухой мягкий удар, и всё разом остановилось. Движение прекратилось.

Арсений, не теряя ни секунды, спрыгнул с печки. Его лицо снова стало сосредоточенным.

– Приехали.

Он распахнул дверь. Я подбежала к нему и выглянула из‑за спины.

Мы стояли на краю небольшой, идеально круглой поляны, окружённой высокими, как стена, тёмными елями. Снег здесь был белым‑белым, пушистым, искрящимся, словно выпал минуту назад. Воздух звенел от тишины и… силы. Её можно было физически ощутить кожей – лёгкое, приятное, щекочущее покалывание. Место Силы. Всамделишное. Настоящее.

И тут мы увидели, как от фундамента избушки в снег медленно, как живые щупальца, поползли толстые, светящиеся неярким зеленоватым светом корни. Они уходили вглубь, в саму землю, и сама избушка мелко вздрогнула, словно устраиваясь поудобнее на гнезде, и затихла. Она заряжалась.

– Погреб, – указал Арсений на небольшой, почти незаметный холмик с массивной деревянной дверью. – И колодец. И… – он, не скрывая восторга, кубарем скатился по верёвочной лестнице в снег и побежал к маленькому, аккуратному срубу с трубой. И опять босиком! С криком: – Смотри, то же баня!

Как мало пернатому надо для счастья…

Я, смеясь, счастливая и ошарашенная, последовала за ним.

Разведка показала, что место силы было обустроено с умом и заботой. В погребе мы нашли внушительные запасы: крупы, тушёнку, макароны, и – о чудо! – несколько бутылок шампанского, завёрнутых в холст. Рядом с баней стоял огромный дровяник, полный берёзовых поленьев. А из колодца, когда мы заглянули в него, пахло не сыростью, а чистотой, глубиной и камнем.

– А как мы отсюда попадём домой? – спросила я, когда мы вернулись в избушку с добычей – бутылкой шампанского и банкой шпрот.

Арсений медленно обернулся. Его лицо было озарено такой счастливой, такой беззаботной улыбкой, что я невольно залюбовалась.

– А давай проживём здесь этот день. И встретим уже Новый год. Сегодня же тридцать первое, ты не забыла? Говорят, как Новый год встретишь, так его и проведёшь. Так давай проведём его… без правил. Без расписания.

Баня стала (конечно же!) приключением. Арсений натаскал колодезной воды в большую стальную бочку, стоящую на печи, объяснил мне, как поддавать пар, и ушёл. Я осталась одна. Широкая деревянная лавка, пара ковшиков, солидный кусок чёрного мыла, остро пахнущего дёгтем, лишайниковая мочалка и веник. Аутентичненько.

Пот, стресс, горечь последних дней оседали на коже чешуйками, сваливались на доски пола, растворялись в ароматном паре. Уже очень скоро я чувствовала себя заново рождённой, чистой, лёгкой. Оставалось ополоснуться: налить пару‑тройку ковшей холодной воды из ведра в медный таз, потом разбавить их горячей из бочки…

Я потянулась за кипятком, держась левой рукой за влажные брёвна. Ковшик зацепил приоткрытую крышку. Я дёрнула сильнее, и водогрейная конструкция закачалась. Попыталась ухватиться за стену, но поскользнулась, зацепившись за ковш.

В тот момент бочка, тяжёлая и полная кипятка, пошатнулась. Из‑под её основания выпал кирпич, и она начала опрокидываться прямо на меня.

Время застыло. Я замерла, заворожённая этим зловещим танцем: вот бочка заваливается вправо, вот тень от неё ползёт по полу, словно пытаясь дотянуться до моих ног… В голове – ни единой мысли, только первобытный ужас, сковавший каждую мышцу, каждую жилку. Железный монстр, наполненный кипящей жидкостью, медленно наклонялся в мою сторону, отмеряя последние секунды чудовищным скрипом металла.

И где‑то там, в самом дне перепуганного насмерть сознания, щёлкнул невидимый предохранитель и сработал внезапный рефлекс. Тот самый, который Арсений вдалбливал в меня с маниакальным упорством.

«Глациус!» – пронзительно проорав заклинание, я взмахнула рукой. Абсолютно не думая, инстинктивно. Из клубящегося пара передо мной, ярко переливаясь призрачным светом, стремительно выросла ледяная стена – не просто щит, а настоящее произведение магического искусства.

Бочка с грохотом врезалась в стену, отскочила и выбила маленькое окно. Стекло разлетелось сверкающими осколками, а вода с шипением выплеснулась наружу.

Дверь в парную с грохотом распахнулась. На пороге стоял Арсений – бледный, с широко раскрытыми от ужаса глазами.

– Ромашка! Ты цела?!

Я молча стояла посреди банного хаоса, прикрытая только веником, вся красная от пара; волосы липкими лентами расползлись по плечам, и я дрожала от страха.

– Да, я… я в порядке… – выдавила я. – Просто… рефлексы сработали.

Сеня медленно осмотрел баню: мой подтаявший ледяной щит, лужу, от которой поднимался пар, и выбитое окно. Затем его взгляд упал на меня, скользнул по дубовому венику, прикрывавшему самые (с моей точки зрения) стратегически важные места, – и тут он неожиданно понял, в каком неприкрытом я состоянии. Лицо Дивина залилось густой краской. Парень судорожно развернулся, тут же споткнулся о мокрый порог и опрометью вылетел наружу, бормоча:

– Слава Создателю!.. Я думал… Ты меня так напугала… Смотри, теперь не порежься!

Я, вся пылая от нахлынувшего смущения, громко крикнула ему вслед:

– Не волнуйся, я уже помылась!

И поспешно спрятала лицо в дубовый веник.

Ведьмы всё‑таки – разрушительная сила.

Вечером мы наряжали ёлку и спорили до хрипоты. Арсений принёс из леса маленькое и пушистое живое деревце и попытался привязать его к двум поленьям.

– Зачем ты её срубил? – возмутилась я. – Бессердечный! Живая же!

Он удивлённо поднял тёмные брови.

– А что в этом плохого? Маленькие ёлки в лесу – сорняки, как крапива. А твои искусственные монстры из пластика и блёсток – вот это вред природе. Их производство и утилизация…

– Она здесь будет стоять и медленно угасать в тепле! Это бесчеловечно!

– А ты думаешь, мне лучше нарядить палку или нарисовать ёлку на стене? Это непрактично и некрасиво.

Мы ещё долго с ним спорили, но это выглядело забавно. В итоге ёлочка встала в углу в ведре с магически стабилизированным снегом. Её мы украсили вырезанными из кофейной упаковки снежинками и гирляндами из сушёных грибов. Получилось… оригинально.

А ещё Сеня наколдовал перед избушкой волшебные снежные часы. Большой ледяной циферблат, по которому мягко скользила тень от высокого шеста с фонарём. Дивин самоуверенно утверждал, что эта конструкция показывает точное время по UTC+03:00. А я даже сделала вид, что поверила! В любом случае это было невероятно красиво и романтично.

Наш новогодний стол, накрытый прожжённой в нескольких местах старой бязевой простынёй, был очень скромным: макароны с тушёнкой, лепёшки и разлитое по стаканам шампанское. Деревянные ложки и треснувшие тарелки. Но обоим нам он показался сказочным пиром.

Ровно за четверть часа до полуночи (по расчётам Арсения) мы с ним вышли на улицу. Новогодний мороз здесь звенел хрусталем. В чёрном бархате неба сияли звёзды.

– Музыки не хватает, – вздохнула я, и моё дыхание превратилось в облако.

– Это да, – усмехнулся чему‑то Арсений, и второе искристое облако повисло рядом с моим.

Глядя на то морозное чудо, я вдруг вспомнила старое заклинание – музыку ветра. Зажмурившись на мгновение, я прошептала его. Ветер тут же ожил и наполнился звуком серебряных колокольчиков.

Арсений медленно протянул ко мне руку. Так нерешительно, словно он предлагал не просто танец, а целое путешествие в загадочный мир. И очень боялся, что я откажу. Его ладонь застыла в воздухе – красивая, крепкая, длиннопалая. Тёмные глаза смотрели пристально, будто пытались прочесть в глубине моего взгляда ответ ещё до того, как я его дам.

Я замерла на мгновение, околдованная этим взглядом. Внимательно посмотрела на его руку, потом снова в глаза – серьёзные и задумчивые. Неожиданно для себя я мягко вложила свою ладонь в его тёплые пальцы. В тот же миг меня охватило странное чувство лёгкости и предвкушения.

Шаг – осторожный, пробный. Ещё шаг – чуть увереннее. Поворот – плавный, неторопливый. Я чувствовала, как моё тело постепенно подчиняется ритму Арсения. Его рука была твёрдой, и с каждой минутой я всё отчётливей понимала, что танцевать он умеет не хуже, чем колдовать.

С каждой минутой мы с ним увлекались процессом всё больше. Огненная волна моих рыжих волос выскользнула из‑под шапки и рассыпалась по плечам. Широко улыбаясь, я ловила на себе полный нежности взгляд Арсения.

Лес вокруг словно замер, любуясь на нас. Волшебство тихой мелодии ветра мягко звенело, как колокольчики эльфов или хрустальные шарики.

Мы смеялись, и наше дыхание сливалось в одно большое облако счастья. А ледяной циферблат снежных часов словно отсчитывал не просто минуты, а наши личные мгновения – особенные, неповторимые. Только наши.

– Ну что ж, Ромашка, кажется, мы нашли своё волшебство, – тихо произнёс Арсений.

– Возможно, – улыбнулась я. – В этом безумном зимнем лесу мы выглядим как два клинических идиота, но разве это имеет значение?

Мы оба смеялись, кружась, и в эти мгновения весь внешний мир, оставшийся за пределами базы с избушкой, казался нам несущественным. Здесь и сейчас были мы с ним вдвоём и магия зимнего леса.

– С Новым годом, Ромашка, – прошептал Сеня, останавливаясь так внезапно, что я едва не потеряла равновесие.

– С Новым годом, совёнок, – ответила я, утопая в глубине его взгляда.

Первым ко мне потянулся Арсений – робкое, неожиданное движение. На секунду я замерла, но его руки неожиданно твёрдо легли мне на спину, привлекая всё ближе, и я невольно схватилась за мягкий ворс его свитера, словно ища опору в этом новом, волнующем мире.

Всё вокруг будто остановилось, наполнившись ожиданием, а время замедлило ход. Моё сердце колотилось всё быстрее, словно стремилось вырваться из груди. Его губы мягко коснулись моих. Казалось бы, простое прикосновение, поздравление или дружеский жест. Но в этот момент я потянулась к нему, и робкая искра ярко вспыхнула пламенем.

Наш поцелуй углублялся, становился всё более страстным. Напряжение, скопившееся между нами, наконец вырвалось наружу. Оно превратилось во что‑то новое – горячее, стремительное и пугающее одновременно. Сладкое, тревожное и невероятно притягательное ощущение.

Я чувствовала его дыхание на лице – рваное, нервное, раскалённое. Его губы были мягкими, но в то же время настойчивыми, и в этом таилась особая магия. Моё тело с радостью отзывалось на каждое его прикосновение, погружая меня в вихрь новых ощущений. Я чувствовала себя беззащитной и в то же время невероятно сильной, словно пробудившимся от долгого сна существом, которое впервые познаёт мир чувств.

Затерявшись в сказочном лесу в канун Нового года, мы позволили себе быть собой. И этот поцелуй казался частью волшебного ритуала, навсегда изменившего наши судьбы.

Когда мы наконец разомкнули губы, то ещё долго безмолвно стояли, прижавшись лбами друг к другу и тяжело дыша.

– Вот так, – рвано выдохнул наконец мне на ухо Арсений. – Вот так мы его и проведём. Я очень на это надеюсь.

*Глациус (от лат. glacies – «лёд») – общепринятое во всём магическом мире заклинание ледяного щита.