Личная жизнь гр. Романовой, ведьмы — Глава 9. В котором проблемы решаются сообща, а холод служит оправданием

Глава 9. В котором проблемы решаются сообща, а холод служит оправданием

«Неожиданная нежность – это язык, которым говорит Вселенная, напоминая нам, что мы не одиноки» (приписывается Фридриху Ницше).

С первым утром Нового года пришло понимание, что мир сузился до нескольких простых вещей: тепла чужого тела под боком, ритмичного стука сердца под щекой и особенного, не поддающегося описанию запаха. Ароматом дёгтярного мыла, гречишного мёда и чего‑то ещё совершенно неповторимого – Сениного.

Медленно приоткрыла глаза, стараясь не шевелиться, боясь спугнуть хрупкое, невозможное чудо этого утра. Я лежала, прижавшись щекой к его груди, а его рука, тяжёлая и расслабленная во сне, лежала у меня на бедре. Мы спали на печке, укрытые старым лоскутным одеялом, и было мне так хорошо и тепло, что не хотелось вставать.

Дивин зашевелился первым. Пальцы его левой руки, лежавшей на моём бедре, непроизвольно сжались, потом разжались. Он глубоко вздохнул, и я почувствовала, как под моей щекой поднялась и опустилась его грудная клетка.

– Маш? – его голос был низким, хриплым от сна, и от этого звука по моей спине пробежал предвкушающий холодок.

– Не сплю, – прошептала я, не решаясь поднять голову и встретиться с ним взглядом.

Арсений не отодвинулся. Наоборот, его рука неуверенно переместилась на спину и замерла, словно прося разрешения. Мгновение спустя он притянул меня ближе.

– С Новым годом, Ромашка. Снова.

– Взаимно, – я наконец осмелилась посмотреть на него.

Его белые волосы были сбиты, взъерошены, лицо – спокойное, без привычной напряжённой маски. В тёмных глазах плавала улыбка, настоящая, искренняя, открытая. Он был таким… обычным. И от этого – ещё больше красивым.

– Мы так и будем лежать? – спросила я, хотя сама не хотела ничего другого, кроме как провалиться обратно в этот сон наяву.

– Пока не замёрзнем, – он взглянул на печь. На ночь мы не топили, и в избушке стало заметно прохладнее. – И, похоже, этот момент настал. Но ты можешь поспать, пока я…

– И умоешься за меня тоже ты? – я невесело усмехнулась. – Вставать так вдвоём.

Сеня молча кивнул, и мы нехотя выбрались из‑под одеяла. Мои вещи были разбросаны по полу в живописнейшем беспорядке. Холодный воздух обжёг кожу, и я инстинктивно прижалась к Арсению, ища тепло. Он нерешительно замер, потом осторожно обнял меня, и мы просто стояли так посреди избушки, слушая, как снег стучит по окну, словно торопит нас.

– Нам нужно возвращаться, – тихо сказал он, наконец отпуская меня, и в его голосе снова появились знакомые твёрдые нотки. – На учебную базу. К реальности.

– А там нас уже ищут? – спросила я, начиная нервно теребить край свитера.

Он прошёлся к столу, взял свою перчатку, повертел её в руках и отложил. Его собственная, здоровая кисть сжалась в кулак. Он смотрел на неё с тем же немым изумлением, что и вчера.

– Понятия не имею. Профессор… – он тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу. – Скорее всего, начнёт нас искать только завтра. Когда рискнёт признать, что мы исчезли из‑за его халатности.

– Почему это? – удивилась я.

– История с непротопленными корпусами, Ромашка. Это должностное несоответствие. Он был обязан приехать на базу за несколько дней до нас, проверить готовность и лично встретить студентов… А не вот это всё. – Сеня мотнул головой, с отвращением вспоминая наше прибытие. – Пару дней они будут искать нас своими силами – аспиранты, группа. Потом сообщат в университет и… родителям.

Он произнёс последнее слово с такой миной, что мне стало его по‑настоящему жалко.

– А там нас уже найдут очень быстро. Примерно за час. Моя мама, она… может.

– Влетит? – тихо спросила я.

– Ещё как, – он горько усмехнулся. – Я должен был сразу им сообщить. Ещё когда мы приехали на базу. По правилам.

– А почему же… не сообщил? – я подошла к нему ближе, чувствуя странную ответственность за него.

– Потому что они не умеют жалеть, – тихо сказал мне Арсений, глядя куда‑то поверх головы. – И я с этим живу. Есть буква закона, есть правила, есть долг. А всё остальное – слабость. Непростительная. В общем, я препода пожалел, и получилось паршиво. Для всех.

– Ну… – я неуверенно улыбнулась. – Не так уж всё плохо и получилось. В смысле… для нас.

– Это как посмотреть, – он покачал головой, и в его глазах мелькнула тень мне привычной, холодной серьёзности. – Ты ведь могла и погибнуть, подумай об этом. Замерзнуть, разбиться… А я… Можно считать, что воспользовался моментом.

– Придурок ты, Дивин, – резко перебила я. – Кто ещё чем воспользовался. Хоть профессор наш – тот ещё алкоголик, но я не хочу видеть, как его расчленяют твои легендарные родители. Даже если он виноват. Он… не злой. Просто безответственный.

Сеня вздохнул, долго и глубоко, будто взвешивая что‑то.

– А потому мы с тобой будем пытаться решить свою проблему своими силами и одновременно сдать экзамен. Как тебе этот план?

– Гениально, – я выдохнула, чувствуя, как азарт разгорается с новой силой. – Абсолютно безумно и гениально. С чего начнём?

Арсений насмешливо посмотрел на меня и велел одеваться…

Завтрак начался с подробного анализа моего творения. Дивин усадил меня за стол, где на тарелках лежали остатки вчерашних лепёшек, а рядом стояли мёд и чай. Он потребовал, чтобы я детально вспомнила каждый шаг создания этого существа.

– Ты говорила, что вложила всю душу, – говорил он, рисуя заострённой щепкой на припорошённом золой столе схемы потоков энергии, похожие на карты звёздного неба. – Но магия – не сердечный порыв. Это физика. Пусть особенная, но физика. Ты помнишь точное заклинание, которое использовала? Слова, интонацию?

– Ну, общее… «Дух зимы, сила льда, прими сей образ, обрети плоть…» – я замялась, чувствуя себя двоечницей у доски. – А дальше… я просто очень сильно захотела, чтобы он был живым и красивым. И сильным.

– Вот именно! – он ткнул щепкой в стол, оставляя глубокую выемку. – «Очень сильно захотела» – это не параметр! Ты не задала ни границ, ни формы, ни структуры! Ты вылила в энергетический котёл всю свою мощь, все эмоции, не дав им направления, каркаса. Это всё равно что запустить реактивный двигатель в картонном сарае. Результат предсказуем и катастрофичен.

– Но аспиранты… они же нам ничего не объяснили! – вспомнила я с обидой. – Никаких конкретных заклинаний, никаких формул! Они просто сказали: «Представьте и создайте». Как будто мы все гении‑самоучки!

– Потому что они и сами не знают, – мрачно констатировал Арсений. – Они сказали, что у них ни разу не получалось. Думаю, они просто пересказали нам общую теорию, которую сами когда‑то слышали. Но в этой магии есть нюансы, которые не читают на лекциях. Их либо показывают, либо… чувствуют. По наитию. Что, как мы видим, тоже не всегда надёжно.

Мы провели весь день, погрузившись в магические схемы, как два алхимика, ищущих философский камень. Арсений вытащил из сундука пожелтевшие листы плотной бумаги и уголь, и мы начали чертить. Он объяснял мне основы биомеханики, почему у существа должны быть определённые пропорции для устойчивости, почему важно закладывать не просто массу, а структуру, похожую на кости и мускулы, пусть и изо льда. Я слушала, кивала, и понемногу в моей голове вырисовывалось понимание.

Первая в этом году метель за окном бушевала неистово, заволакивая карельские леса непроглядной белой пеленой. Свирепый ветер кружил огромные хлопья снега, превращая пространство вокруг избушки в хаотичный вихрь – ни деревьев, ни тропинок, ни даже очертаний ближайшего леса уже не разглядеть. Снежные волны накатывали на стены, с шуршанием оседали на крыше и карнизах, тут же срывались и вновь взмывали в воздух, будто пытаясь оторвать избушку от её курьих ножек…

Ближе к вечеру моё «ведьмино чутье», моя интуиция, которую он так яростно ругал за хаотичность, неожиданно тоже нашла своё применение.

– Смотри, – сказала я, указывая на его схему каркаса задней ноги. – Здесь, в суставе, ты делаешь жёсткий, прямой угол. Это правильно для скелета. Но ведь всё остальное в живом существе куда более плавно – все дуги, изгибы. Иначе движение будет рваным, неестественным. Магия должна течь по этим каналам, а не ломаться на углах.

Арсений замер, прищурился, разглядывая чертёж. Потом медленно перевёл взгляд на меня – в его глазах мелькнуло что‑то новое: не скепсис, а… интерес. Настоящий, неподдельный.

– То есть ты предлагаешь не просто копировать анатомию, а учитывать динамику потока? – спросил он, постукивая щепкой по краю стола.

– Да! – я воодушевилась. – Представь реку. Если на её пути – острые скалы, вода бьётся, бурлит, теряет силу. А если русло плавно изгибается – поток набирает мощь, становится неудержимым. Так и с магией: ей нужно дать путь без резких перепадов.

Он откинулся на спинку стула, задумчиво потирая подбородок.

– Никогда не думал об этом в таком ключе… – пробормотал он. – Мы всегда учили, что структура должна быть жёсткой, чётко очерченной. Но ты права: магия – это не камень, это… жидкость. Энергия в движении.

Я почувствовала, как внутри разливается тепло от его признания. Не снисходительного «да‑да, молодец», а настоящего, серьёзного внимания к моим словам.

– Давай попробуем, – решительно сказал Арсений, беря уголь. – Перерисуем этот участок. Сделаем плавный переход, как ты говоришь. И проверим, как изменится распределение силовых линий.

Мы склонились над листом, стирая старые линии и набрасывая новые. Я показывала, где нужно смягчить углы, где добавить едва заметные изгибы, словно лепила невидимую скульптуру из воздуха. Он внимательно следил, задавал вопросы, иногда возражал – но уже не свысока, а как равный.

За окном метель бушевала всё яростнее, но внутри избушки становилось теплее – не только от печки, но и от этого странного, нового ощущения: мы работали вместе. Не учитель и ученица, не старший и младший, а двое, ищущие ответ.

За несколько дней, проведённых в Карелии, мы с Арсением стали настоящей командой. Его логика, его знания – и моя интуиция, моё чувство формы, жизни, кинетики. Его педантичность и моя спонтанность. Мы дополняли друг друга, как ключ и замок.

Мы нашли в сундуке несколько древних, потрёпанных фолиантов по криомагии (избушка не переставала нас удивлять своей магией!) и с удивлением обнаружили, что аспиранты действительно упустили несколько ключевых, фундаментальных моментов ритуала: стабилизирующие знаки на «позвоночник» существа, заклинание связывания элементаля сознания с ледяной формой, которое не давало ему распасться на составляющие.

– Они в принципе не смогли бы никого нормального поднять, – с торжеством в голосе сказала я, тыкая пальцем в строку с критически важным заклинанием. – Это не мы такие криворукие, это им методичку надо переписывать! Мы, можно сказать, первооткрыватели!

– Что не снимает с нас ответственности за создание биомеханического кошмара, – парировал Сеня, но в углу его яркого рта играла сдержанная, довольная улыбка. – Но даёт нам фору. Мы знаем больше. И мы можем сделать не оленя.

– А кого? – спросила я изумлённо.

– Волков, – сказал он уверенно. – Согласись, это будет куда… впечатляюще. Ведь в задании нет чёткого указания, что именно за звери должны быть. Там сказано: «существа, годные для упряжки». А сани… – он быстрыми, точными движениями дорисовал на схеме простые, но надёжные сани‑волокуши. – Мы их сделаем изо льда и дерева. Главное, чтобы они были, и чтобы всё это летело вперёд. А с метелью, я думаю, мы справимся. Вдвоём.

Справимся ли? Сквозь мутное оконное стекло нам виделись лишь бешено мечущиеся снежные струи да изредка – тёмные силуэты елей, проступающие на мгновение и тут же исчезающие в белой круговерти. Ветер то и дело ударял в ставни, выл в трубе, а где‑то вдали под напором снежных зарядов глухо трещали деревья.

Обязательно справимся!

К вечеру у нас был готов детальный, выверенный до последней чёрточки план. Мы исписали несколько листов, начертили десятки схем, проговорили каждый шаг. Мы были готовы. Усталые, но воодушевлённые, в четыре руки приготовили ужин – ту же тушёнку с макаронами, но сейчас это казалось пищей победителей, пищей творцов.

Ужинали уже при свете керосиновой лампы, и её тёплый свет делал черты лица Дивина мягче, а его улыбку – искреннее.

Метель за окном бушевала. Сегодня мы так увлеклись, что забыли протопить печь как следует. В избушке заметно похолодало, и я невольно поёжилась.

– Кажется, мы немного промахнулись с отоплением, – сказала я, потирая замёрзшие руки.

Арсений потрогал стену.

– Да. Карельский климат коварен. Слышишь, метель уже утихла. Ночью будет серьёзный мороз. На печке теплее всего. Там жар ещё держится.

– Логично, – кивнула я, отчего‑то смущаясь.

Наступила красноречивая пауза. Мы смотрели друг на друга через стол, и в воздухе повис невысказанный, но очевидный для обоих вопрос. Проблема была одна – место. Печка одна. А нас двое.

– Спорить, кто где будет спать, как‑то глупо, – наконец сказал он, отводя взгляд и рассматривая стакан. – К тому же мы с тобой вместе на ней уже спали.

– Вот именно! – быстро согласилась я, чувствуя, как горят уши. – Конечно. Иначе замёрзнем. Это просто мера предосторожности.

Ко сну мы готовились странно. Разложили на печке наши импровизированные постели – под голову его куртку, мой свитер. Расправили одеяло. Потушили лампу. В избушке стало темно, и только слабый свет звёзд и отблески тлеющих углей в печи.

Я легла первой, повернувшись к стене. Через мгновение он лёг рядом, осторожно, сохраняя дистанцию, будто между нами лежала невидимая линия. Было холодно. Я крупно дрожала, выстукивая зубами какой‑то не очень весёленький ритм.

– Холодно? – тихо спросил он, и его голос в темноте звучал глубже, ближе.

– Чуть‑чуть, – прошептала я, кутаясь в одеяло.

Он перевернулся на бок и медленно, будто боясь спугнуть хрупкое перемирие, обнял меня, прижавшись к спине животом. Тело Дивина было горячим и твёрдым. Я почувствовала, как по коже скользит холодок, и прижалась к нему ещё крепче.

– Так лучше? – его шёпот коснулся моего уха, и от тёплого дыхания по шее скользнула волна лёгкой дрожи.

– Да, – рвано выдохнула я. – Так лучше. Намного.

Мы лежали молча, прислушиваясь к биению наших сердец, которое, казалось, стучало в унисон, выбивая один и тот же странный, новый ритм. Мужское дыхание в моих волосах было горячим, неровным. Его рука лежала на моём животе, и каждый палец я чувствовала сквозь тонкую ткань футболки.

– Ромашка? – снова прошептал он, и в его голосе была какая‑то новая, мне до сих пор незнакомая нота.

– М‑м? – я боялась пошевелиться.

– Можно я… можно я тебя поцелую?

Не ответив ему, я развернулась лицом. Видя лишь смутные очертания, я чувствовала его всем существом – его тепло, его дыхание, его напряжение.

– Для тепла? – пошутила я, и голос дрогнул, выдав моё собственное волнение.

– Нет, – Арсений был снова смертельно серьёзен. Его пальцы коснулись моей щеки. – Не для тепла.

Его губы нашли мои в темноте. Это был уже не вчерашний новогодний поцелуй, полный огня, шампанского и всеобщего безумия. Этот был медленным, нежным, исследующим. В холодной темноте избушки, под скрип старых брёвен и завывание ветра за окном он был очень правильным. Мы целовались, и времени будто не существовало.

Руки сами находили друг друга, переплетались и притягивали ближе, стирая границы. Было холодно, но его прикосновения обжигали меня, я горела как в лихорадке. Всё было так ново, так непривычно и невероятно приятно, что я забывала об экзамене, опасности и всём на свете.

Когда мы наконец разомкнулись, чтобы перевести дух, Сеня сбивчиво прошептал, прижимаясь лбом к моему:

– Кажется, так мы долго не уснём.

– И что? – я запустила пальцы в его белые, мягкие волосы. – Мне не жалко.

Он снова поцеловал меня, и в этом поцелуе было всё: и благодарность, и нежность, и обещание чего‑то большего, чего‑то, что ждало нас завтра. Мы засыпали, снова переплетясь, как две половинки одного целого, с одной мыслью: завтра нас ждёт битва. Но сегодня – только мы, тепло друг друга и тихий шёпот в темноте, который был красноречивее любых слов.