Глава 13. Руслан

Вечер опускается на город липкой, удушающей мглой, а внутри меня медленно закипает злость. Но не на Женю, а на себя. За то что позволил этой женщине залезть под кожу. За то, что жду ее у подъезда, как мальчишка на первом свидании. Но больше всего за то, что ей это нахрен не надо.

Рука ноет глухо и монотонно. Я машинально массирую плечо, но боль не утихает. Телефон вибрирует в кармане. Глеб.

— Не надоело киснуть? Погнали в клуб?

— Какой еще клуб? — огрызаюсь, хотя внутри становится легче.

— Хороший. Маслов подтянется. Втроем посидим мужской компанией. Надо же тебя из берлоги вытащить.

Первый порыв отказаться, но дома меня ждет пустая квартира, бутылка вискаря и мысли о ней. В клубе хотя бы можно попробовать переключиться.

— Лады, — сдаюсь я. — Диктуй адрес.

Клуб оказывается уютным заведением в центре, с приглушенным светом, кожаными диванами и ненавязчивым стриптизом. Народу немного, всего несколько столиков занято, играет тихая музыка, в углу за барной стойкой бармен протирает бокалы. Глеб уже сидит за столиком в дальнем углу, развалившись на диване, с бокалом в руке. Выглядит довольным и расслабленным. Судя по всему, семейная жизнь пошла ему на пользу.

— Ну, наконец-то, — усмехается он, когда я плюхаюсь напротив. — Я уж решил, что ты передумал.

— Как видишь. — Я откидываюсь на спинку, закидываю ногу на ногу.

— Как рука?

— Болит, — честно признаюсь. — Но я не жалуюсь.

— Терпи, брат, скоро станет легче, — Он подзывает официанта. — Бутылку виски закуски какой-нибудь.

Разливаем, чокаемся. Откидываюсь на спинку и залпом опустошаю бокал. Прикрываю глаза, смакуя послевкусие.

— Что-то случилось? — доносится голос Сурова.

— Нет, — смотрю на него сквозь ресницы. — С чего ты взял?

— Выглядишь загруженным…

— На работе запара, — цокаю я и сажусь, чтобы налить себе еще. — Не бери в голову.

Вскоре подтягивается и Маслов. Широкоплечий, с каменным лицом, даже не здоровается, просто опускается на диван, наливает себе в бокал и делает большой глоток. Под глазами у него залегли глубокие тени, словно не спал несколько ночей.

— Вадим, ты чего? — спрашивает Глеб, прищурившись. — Помощь нужна?

— Нормально, — цедит тот, не глядя на нас.

— Опять из-за Майи? — отхлебываю виски.

Маслов молчит, только желваки на его скулах ходят ходуном. Он сжимает бокал в пальцах и осушает одним глотком. Да уж, эта девчонка с ума его свела окончательно.

— Все так плохо? — не отстает Глеб.

— Она кремень, — выдыхает Вадим, наконец поднимая глаза. — Ни в какую. Прошло столько времени, а она… — он запинается, — не может забыть. Не может простить.

— А ты пробовал поговорить с ней по душам? — спрашиваю я, хотя сам знаю, как это сложно.

— Нет. — Он качает головой. — Я не готов к таким разговорам.

— Тогда чего ты ждешь? — Глеб отставляет бокал, подается вперед. — Пока Майя сама к тебе придет?

— Не знаю. Не спрашивай.

Мы замолкаем. Пьем. Где-то в динамиках звучит медленная, тягучая мелодия, девушка в коротком черном платье проходит мимо, бросает короткий, призывный взгляд на нашу компанию, но никто не реагирует.

— Ладно, хватит обо мне, — Маслов отмахивается, как от надоедливой мухи, и поворачивается ко мне. — А ты что такой кислый? Только не говори, что из-за бабы?

Так и подмывает сказать, что ему показалось и у меня все в норме. Свалить свое настроение на травму, но внутри так полыхает, что промолчать не получается. Делаю глоток, потом еще. Виски обжигает горло, разливается теплом по груди, смешивается с тем пожаром.

— Я залип, — говорю наконец, глядя в стол. — Как пацан. На самой неподходящей женщине на свете.

Глеб усмехается, но в глазах мелькает понимание.

— Это как? — хмурится Вадим.

— Таксистка. — Я усмехаюсь собственной глупости. — Мать двоих детей, замужем.

Вкратце пересказываю наши короткие взаимоотношения.

— Почему ты решил, что она неподходящая? — Глеб поднимает бровь.

— Да все! — огрызаюсь я, чувствуя, как внутри разливается раздражение. — Где я и где дети? Да и с мужем не все ясно.

— И что? — Маслов оживает, отставляет бокал. — А тебе какая нужна? Гламурная фифа с силиконом и ботексом?

Неприятно морщусь, живо представляя себе одну такую как из инкубатора.

— Да никто мне не нужен, — фыркаю я. — Одной сыт по горло.

— Да сколько можно вспоминать? — хмурится Вадим. — Наташка ушла и скатертью дорога, столько крови выпила.

Тут трудно спорить. Эта стерва всю душу из меня вытрясла. Конченная.

— А что ты планируешь делать? — спрашивает Глеб, медленно покручивая бокал в руке.

— Разве нужно что-то делать? — Я округляю глаза, изображая удивление. — Она ясно дала понять, что мое предложение ее не интересует. Послала, по сути.

— И что? Даже не дожмешь? — хмыкает Маслов, глядя на меня с хитринкой.

— Какой в этом смысл? — Я пожимаю плечами. — Скрутить и трахнуть? Не интересно. В сексе я предпочитаю взаимность.

— Иногда женщине нужна помощь, — замечает Глеб, глядя в свой бокал. — Даже если она отчаянно от нее отказывается.

— Какой ты, Сура, душный, — усмехаюсь я, но его слова цепляют за живое.

Они оба знают, о чем говорят. Глеб вытащил свою Стасю из ада, из лап мужа-тирана, из чувства вины и долга. Маслов годами пытается достучаться до Майи, которая ненавидит его за то, что он не спас ее брата. У каждого своя война. У каждого свои шрамы. У меня тоже есть, глубокие и безобразные. Но почему-то мысли о Волчице не бередят их, а скорее наоборот обезболивают.

— Ладно, — я поднимаю бокал. — За нас.

— За нас! — Глеб чокается.

— Чтобы никогда не сдаваться, — добавляет Маслов, и в его глазах мелькает что-то живое, настоящее.

Мы пьем. Потом еще. Говорим о работе, о политике, о всякой ерунде, которая не имеет значения, а я все думаю о Волчице, которая не пришла. О чеке из аптеки.

«Иногда женщине нужна помощь, даже если она от нее отказывается».

Может, Глеб прав. Может, я просто не тем методом пошел? Может надо не шантажом, не давлением, а чем-то другим. Тем, что заставит ее принять помощь не как унижение, а как… что? Я пока не знаю. Во мне столько алкоголя, что сложно соображать.

Домой возвращаюсь поздно. Раздеваюсь, ложусь на кровать и смотрю в потолок. Мысли плавают в цистерне вискаря и тонут там же. Но все равно стало немного легче. Я словно перестал бороться и неизбежным и принял главное. Эта женщина — моя война. И я не могу ее проиграть. Осталось только понять, что сделать для того, чтобы выиграть.