Глава 15. Евгения

Алина подходит ближе, трогает мою руку.

— Мамочка, тебе больно? — шепчет осторожно.

— Немножко, — глажу ее по голове. — Но уже почти все прошло. Не переживай.

Никита молчит. Смотрит на меня так, будто знает, что я вру. Он всегда знает, когда я вру, но ничего не говорит. Только обнимает Алину за плечи и уводит в комнату.

Голова кружится, к горлу подкатывает тошнота, но я не хочу пугать детей. Стою в прихожей, прижимаясь спиной к стене. Дрожу всем телом. Ноги не держат, но я заставляю себя раздеться. Стягиваю куртку и кроссовки, а затем медленно, цепляясь за косяки, иду в комнату. Дети сидят на диване, Алина прижалась к брату. Никита смотрит на меня, и я вижу в его глазах страх.

— Мам, — говорит он тихо. — Ты можешь мне рассказать, что случилось?

— Не сейчас, сынок, — качаю головой. — Не сейчас. Ложитесь спать.

— Мы не хотим спать, — Алина поджимает губы. — Мы хотим быть с тобой.

— Хорошо, — выдавливаю улыбку. — Давайте посидим вместе.

Я сажусь рядом, обнимаю их обоих и целую поочередно в макушки. Дети так сладко пахнут, детством и домом. Единственным домом, который у меня есть. Я не знаю, что будет завтра, не знаю, как мы выживем, но сейчас я нужна им и я рядом. А дальше, что-то придумаю.

Мы сидим в тишине. Я держу их за руки, смотрю в стену, и внутри меня бьется в агонии часть меня, та гордая, несгибаемая и уверенная, что со всем справится. Она умирает вместе с моей последней надеждой. Нет, одна бы я, конечно, справилась, но дети… Я не имею права рисковать ими.

Дети укладываются по местам. Я лежу на диване, смотрю в потолок. Боль пульсирует в скуле, губа распухла, во рту до сих пор чувствуется привкус крови. Язык натыкается на рваный край, и я морщусь. Дышу через раз, стараясь не шевелиться и рассказываю им сказку, Никита засыпает первым. Потом Алина.

Она дышит ровно, иногда всхлипывает во сне, царапает нежными пальчиками край одеяла. Я глажу ее по голове, и внутри все сжимается. Моя девочка. Моя маленькая, больная, хрупкая девочка. Как я объясню ей, что случилось? Что мама не смогла защитить ни себя, ни их?

Поднимаюсь, стараясь не разбудить дочь. Ноги дрожат, каждое движение отдается болью. Иду в ванную. Включаю свет, поднимаю глаза к зеркалу и замираю.

Оттуда на меня смотрит чужая женщина. Разбитая губа, синяк на скуле, заплывший глаз. Волосы спутаны, под глазами тени, будто я не спала месяц. Я смотрю на это лицо и не узнаю его. Где та, которая еще вчера спорила с подполковником, отстаивала свою гордость, бросала ему в лицо дерзкие фразы? Она осталась там. На асфальте. Вместе с кровью и страхом.

Включаю воду. Холодная вода обжигает разбитую губу, я шиплю, но не отворачиваюсь. Смотрю на себя, на свои руки, которые дрожат. Пальцы, еще недавно такие сильные, теперь трясутся, как у старухи.

Денег нет. Машины нет. Телефона нет. Даже заявление в полицию я не могу написать — боюсь, что они придут снова. Что найдут меня. Найдут детей. Я не знаю, кто они, но страх сильнее. Слишком большой риск.

Выхожу из ванной. На кухне горит свет. На столе стоит чашка. Свекровь сидит за столом, пьет чай и будто специально ждет меня, чтобы сцедить яд. Увидев меня, поджимает губы, отставляет чашку. В глазах холод и презрение.

— Ну что, нагулялась? — обдает ледяным голосом. — Получила свое?

Я смотрю на нее и не понимаю, она сейчас серьезно?

— Что?

— Вот так и ходить будешь, — продолжает Анфиса Федоровна, не глядя на меня. — По мужикам мотаться, а потом синяки получать. Проститутка.

Слова бьют больнее, чем кулак недавних нападавших. Внутри поднимается что-то темное, давно копившееся. Все эти месяцы унижений, все ее насмешки и издевки. Все это смешивается воедино и вырывается наружу.

— Что вы сказали?

— Я сказала, что ты проститутка! —повторяет уже громче. — Позоришь семью, позоришь моего сына! И дети это видят! Я знала, что ты такая. Еще тогда знала, когда Антон тебя привел. Дрянь!

Внутри словно что-то ломается под натиском злости.

— Заткнитесь, — цежу сквозь зубы. — Заткнись, старая дура!

Она вскакивает, лицо перекашивается.

— Как ты смеешь! Неблагодарная! Это ты не смогла удержать мужа! Ты — позор, а не женщина!

— Это я неблагодарная? Да ты бы сдохла без меня давно.

— Ах так, — возмущенно втягивает воздух. — Выметайся из моего дома! Сейчас же! Иначе полицию вызову!

— Я здесь прописана! — кричу в ответ. — И дети мои здесь прописаны! Меня отсюда никто не выгонит, понятно? Даже если вы вызовете! Идите и вызывайте! А я им расскажу про вашего сына, какой он законопослушный гражданин.

— Вот ты как заговорила…

Она открывает рот, но не находит слов. Испугалась, первый раз за все время. Давно надо было дать отпор, а не терпеть наезды больной старухи.

— А теперь оставьте меня в покое, — говорю уже тише. — Мне нужно подумать.

Выхожу из кухни. Иду в комнату. Дети спят. Я сажусь на пол у двери, обхватываю колени руками. Дрожу. Надо что-то придумать и срочно. Завтра нужно вернуть деньги, которых больше нет. И работы, судя по всему, у меня больше нет… Азаров.

Вспоминаю визитку, которую выбросила еще утром. Тогда мне казалось, что это принцип, что я сама справлюсь. А оказалось не справляюсь. Теперь я понимаю, что в моей ситуации принципы роскошь, которую я не могу себе позволить.

Дожидаюсь пока свекровь уйдет и иду на кухню. Подхожу к ведру, отодвигаю его и обшариваю все вокруг, но визитки нет. Как так? Я помню, что она упала за ведро, я специально не стала поднимать, из вредности.

Смотрю под стол, за шкаф нигде нет, даже переворачиваю мусорное ведро, но результат нулевой. Последняя надежда тает на глазах.

— Нет, — шепчу отчаянно. — Нет, нет, нет.

Сажусь на пол, прижимаюсь спиной к холодной стене. Закрываю глаза. Помощи ждать неоткуда. Как всегда. Только я. И дети. Но я не сдамся, выход должен быть, и я его найду!

Ночью я почти не сплю. Лежу, смотрю в потолок, перебираю варианты. Денег нет. Машины нет. Телефона нет. Визитки тоже нет.

Но, если Азаров не даст мне работу — нам конец. Значит я пойду к нему сама, без звонка. Я же знаю, где он живет. И буду умолять дать мне работу, которую предлагал еще вчера. Даже если придется валяться в ногах. Даже если он выгонит или будет смеяться.

К черту гордость. Гордость не накормит моих детей и не защитит их. А им нужна защита. Да и мне, если честно, тоже. Я так устала, кто бы знал…

Жгучие слезы собираются в уголках глаз, но я не даю им пролиться. Спать. Нужно хоть немного отдохнуть.

Утром я встаю и быстро одеваюсь. Смотрю на себя в зеркало — разбитое лицо, опухшие глаза. Какая разница. Пишу Никите записку, чтобы покормил себя и сестру, а мне нужно уйти ненадолго.

Выхожу из дома. Иду пешком. Хорошо хоть запомнила его адрес. Идти далеко, но денег на дорогу у меня нет. Каждый шаг дается с трудом, голова кружится, но я упрямо двигаюсь к цели.

Прохожие оглядываются, знаю, как выгляжу, но мне все равно.

Когда добираюсь до дома Азарова, часы показывают без пяти восемь. Встаю у подъезда, приваливаюсь плечом к стене. Жду и считаю минуты.

Восемь ноль-ноль.

Дверь открывается, и Азаров выходит и проходит мимо.

— Подполковник Азаров, — окликаю.

Голос срывается. Подполковник застывает и медленно оборачивается.

Его тяжелый взгляд скользит по моему лицу и рукам, которые предательски дрожат.

— Я согласна, — выдавливаю из себя — Если еще не поздно.

Он смотрит на меня долго и молчит.