Глава 17. Евгения

Азаров не оставил выбора. Теперь я вынужденно иду за ним, отчетливо ощущая, как холодный металл касается кожи на запястье. Это надо додуматься приковать меня к себе. Так гадко и унизительно, что хочется провалиться сквозь землю. Каждый шаг дается с трудом, ноги отказываются подчиняться, но я упрямо двигаюсь за подполковником. Иначе, боюсь, будет еще хуже.

Азаров меня к такси. Открывает дверь, пропуская в салон первой, продвигаюсь вглубь, освобождая ему место. Наручники звякают металлом об металл. Подполковник садится рядом, мгновенно заполняя собой все свободное пространство. Машина плавно трогается с места, а я стискиваю зубы и отворачиваюсь к окну.

Смотрю на проплывающие дома, на редких прохожих, на серое небо. Жизнь течет мимо меня, или я мимо нее. Какая разница? Я все равно ничего не вижу. Все мысли о детях, как они там одни. С женщиной, которая ненавидит меня и мою дочь. А у меня даже нет телефона, чтобы им позвонить. Можно попросить у своего надзирателя, но мне физически сложно это сделать. Будто придется показать свою слабость, а он явно из тех мужчин, который ей воспользуется, чтобы подчинить себе. Он такой же, как Антон. Ненавижу…

— У тебя есть алиби? — спокойный мужской голос врывается в мои мысли. Я даже не сразу понимаю, что он обращен ко мне.

— Что? — переспрашиваю, поворачивая голову.

— Кто может подтвердить твои слова, что ты была дома? — Азаров внимательно изучает мое лицо. — Что ты не участвовала в разбое на своей машине?

— Вы серьезно?

Он мне не верит. В прочем, этого и следовало ожидать.

— Я что похож на шутника? — его взгляд острый, как лезвие и голос становится еще холоднее, пробирает до костей. — Я спрашиваю. Кто может подтвердить, что ты не выходила из дома?

И вроде головой все понимаю. И зачем он спрашивает, и почему не верит, но внутри все протестует против него. Этот мужчина действует на меня как-то особенно, вызывает агрессию и раздражение. Особенно в тот момент, когда снова загоняет меня в угол.

— Свекровь, — выдавливаю я и сама не верю, что говорю это. — Она была дома, видела меня и даже разговаривала.

Твою мать. Как же сложно даются слова.

— Но?

Подполковник не сводит с меня глаз, ждет продолжения.

— Но она не подтвердит. Скорее даже наоборот, — не выдерживаю его взгляд и отвожу глаза. — Она меня ненавидит и не станет меня защищать.

— Почему?

— Это уже не ваше дело, — голос срывается, но я не могу сказать ему больше. Только не ему и не сейчас, когда я и без того уязвима.

Азаров вздыхает и отворачивается к окну.

— Ладно, — говорит тихо. — Разберемся.

Тишина в салоне становится плотной, почти осязаемой и практически невыносимой. Я тайком изучаю Азарова, профиль, шею, наши руки, что лежат очень близко друг к другу. А вторая его рука в повязке. Я не должна спрашивать и лезть в чужую жизнь, но слова срываются сами.

— Что у вас с рукой?

Он поворачивается, мажет по мне строгим взглядом.

— Бандитская пуля, — говорит небрежно и снова отворачивается.

Я нервно сглатываю. Пошутил он так или нет не понятно, но расспрашивать не решаюсь. А сам подполковник не собирается ничего объяснять.

Дальше едем молча. Я смотрю на мелькающие за стеклом дома и думаю в какую же задницу угодила, а главное, как из нее выбраться без потерь? И что делать со свекровью, которая ненавидит меня, потому что я отняла у нее сына. Потому что я жива, а он пропал без вести.

Выходим у госпиталя и сразу проходим в здание. Поднимаемся на лифте и выходим на нужном этаже. Я иду за Азаровым по коридору, чувствуя на себе любопытные взгляды медсестер. Посмотреть, конечно, есть на что. Наручники на запястье, разбитое лицо, потрепанная куртка. Выгляжу я очень специфически.

Подполковник заводит меня в кабинет заведующего отделением. За столом сидит мужчина, примерно такого же возраста, как и сам Азаров, только комплекцией чуть большей. Поднимает голову и скользит по мне внимательным, цепким взглядом, от которого становится не по себе.

— Не помешал? — спрашивает подполковник.

— Я почти закончил, — чуть улыбается тот, поднимается нам на встречу и протягивает руку.

— Суров Глеб Михайлович, — представляется. — Заведующий хирургическим отделением.

— Евгения, — отвечаю, не зная, что еще сказать и пожимаю его ладонь левой рукой.

Глеб переводит взгляд на наручник, потом на Азарова. В глазах появляется легкая усмешка.

— Руслан, это обязательно?

— Она особо опасна, — отвечает тот с издевкой. — Сбежит еще не дай бог.

— Да не сбегу я, — огрызаюсь и дергаю рукой. Некуда мне сбегать, и так уже в дерьме по самые уши.

Глеб качает головой, все еще пытаясь спрятать улыбку.

— Я присмотрю, обещаю не сбежит, — игриво подмигивает мне. — А тебя другая женщина ждет. Ругается уже, что опаздываешь.

Азаров смотрит на меня и тяжело вздыхает. Его взгляд тяжелый, сканирующий, будто видит меня насквозь. Затем засовывает левую руку в карман, моя же шкрябает по его брюкам, вызывая волну странных мурашек.

Задерживаю дыхание и стараюсь не шевелиться.

— Глеб, помоги, — Руслан протягивает доктору ключ. Тот быстро расстегивает браслеты и возвращает игрушку Азарову.

Рефлекторно тру запястье, хотя больно не было, но неприятное ощущение хочется стереть.

— Дальше мы сами, — улыбается Суров. — А тебе приятно провести время.

Подполковник фыркает и уходит, хлопнув дверью.

— Пойдемте в смотровую, Евгения, — жестом приглашает к двери. — Надеюсь я не зря за вас поручился?

— Я вас не подведу, — закатываю глаза и улыбаюсь. Этот Суров сильно приятнее подполковника. Даже как-то располагает к себе.

Приходим в смотровую. Глеб Михайлович показывает куда присесть и идет к раковине. Моет руки и натягивает одноразовые перчатки. Подходит вплотную, берет за подбородок и поворачивает лицо к свету. Пальцы у него теплые, осторожные.

— Сильный удар, — комментирует негромко. — Голова не кружится?

— Немного.

— Тошнота?

— Вчера была.

— Светобоязнь?

— Немного, да. Глазам больно.

— Зрение не двоится?

— Нет.

Он осматривает меня быстро, профессионально. Светит фонариком в глаза, проверяет реакцию зрачков. Пальцами ощупывает скулу, и я морщусь от боли.

— Реакция замедленная, — бормочет он себе под нос. — Но симметричная. Глазодвигательные нервы в порядке.

— Что это значит? — спрашиваю.

— Поверни голову влево, — командует.

Поворачиваю. Он следит за движением, проверяет, нет ли напряжения в шейных мышцах. Потом просит показать язык, коснуться носом пальца, провести по носу пальцем с закрытыми глазами. Я выполняю.

— Все в целом неплохо. Думаю, небольшое сотрясение все же есть, — заключает он. — Но нужно сделать КТ. Исключить внутричерепную гематому. Симптоматика легкая, но лучше перестраховаться.

— КТ — это надолго?

— Двадцать минут, — Глеб смотрит на меня внимательно. — Пойдемте, я провожу вас, Евгения.

— Можно просто Женя, — робко улыбаюсь я.

— Хорошо, просто Женя.

КТ-аппарат гудит, я лежу неподвижно, смотрю в белый потолок. Двадцать минут, которые тянутся вечностью. Когда заканчивается, я снова возвращаюсь в смотровую. Суров со мной.

Смотрит на снимки, поднимает глаза.

— Все хорошо, — говорит с улыбкой. — Никаких гематом. Как я и предполагал, легкое сотрясение. Отдых, покой, наблюдение. Я выпишу рекомендации.

Выдыхаю, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. Ну хоть одна хорошая новость за сегодня.

— Не хочешь остаться в больнице на пару дней, — предлагает Глеб.

— Я не могу, — качаю головой. — У меня дети… Мне нужно домой.

Он смотрит на меня слишком пристально, словно оценивает, можно ли доверять моим словам, а потом кивает.

— Хорошо, — говорит мягко. — Отдохни. Руслан освободится минут через двадцать.

— А где он? — нет, мне совсем не любопытно, что там за женщина. Ну если только совсем чуть-чуть.

— На реабилитации, руку разрабатывает, — улыбается Суров и чуть понижает голос. — Но я тебе ничего не говорил.

Жестом запечатываю рот и улыбаюсь.

— Мне нужно позвонить. Можно с вашего?

Он протягивает мобильный.

— Звони.

Дрожащими пальцами набираю номер сына. В ответ гудки. Долгие и тягучие, но никто не берет трубку. Звоню еще раз и наконец, слышу голос Никиты.

— Алло? — голос какой-то странный.

— Сынок, это я. — зажмуриваюсь, чтобы не начать паниковать. — Как вы там?

— Мама! — он мгновенно меняется. — Мам, у нас полиция! Тебя ищут.

— Что? — сердце пропускает удар.

— Они приехали, спрашивали про тебя, про машину. Я сказал, что ты ушла утром, но не знаю, куда. — Голос у него срывается, он плачет. — Мам, ты где? Ты скоро приедешь?

— Скоро. Сынок, я…

— Бабушка хочет отдать Алину в детский дом, — тараторит Никита. — Говорит, что ты нас бросила, а она не может больше ее терпеть.

Вот же тварь! Земля уходит из-под ног. Я хватаюсь за край стола.

— Слушай меня внимательно, — голос становится твердым, хотя внутри все дрожит. — Ты единственный мужчина в доме. Ты должен защищать сестру. Я скоро приеду, слышишь? Не дай бабушке отдать Алину. Ты понял?

— Понял, — голос у него дрожит, но в нем появляется решимость.

— Я уже еду. Держись.

Сбрасываю звонок и смотрю на Глеба. Он смотрит на меня настороженно.

— Что случилось?

— Мне нужно домой, — голос предательски срывается. — Прямо сейчас.

Он молчит, а потом качает головой.

— Ты же знаешь, что я не могу тебя отпустить.

— Но…

— Сядь, — кивает на стул. — Сядь и расскажи мне все от начала до конца, чтобы я понимал, как и чем могу помочь.

Я смотрю на него и внутри что-то ломается. Усталость, страх, отчаяние — все это перемешивается и вырывается наружу. Я опускаюсь на стул, закрываю лицо руками и начинаю говорить. Рассказываю все про свекровь, которая ненавидит меня и мою дочь, про нападение и деньги, которые нужно срочно отдать и нечем, про полицию, которая сейчас там и дети мои беззащитны.

Глеб слушает молча. Не перебивает. Только смотрит на меня спокойными глазами. Когда я замолкаю, он кивает.

— Хорошо, — говорит он и подносит телефон к уху. — Руслан, ты все слышал? Что будем делать?