Глава 18. Руслан

Кабинет реабилитолога — моя личная пыточная. Сижу на краю кушетки, Серафима Васильевна водит моей правой рукой, сгибает, разгибает, заставляет ловить ее пальцы. Все как обычно монотонно, предсказуемо и до чертиков бесит. Особенно когда голова занята другим, мысли снова и снова возвращаются к Родионовой, к ее синякам и разбитой губе, к тому, что она вообще не должна была оказаться в этой ситуации. Если бы согласилась ездить на моей машине и по моим правилам, тогда бы ее никто не тронул.

— Руслан Викторович, вы меня слушаете? — голос Серафимы Васильевны режет слух, как скальпель.

— Слушаю, — отвечаю на автомате. Рука движется в заданном ритме, но я почти не чувствую. Внутри зреет напряжение и зудит, как заноза под кожей.

— Повторите, что я сказала.

— Вы сказали, что рука не разрабатывается должным образом, — бросаю, даже не глядя на нее.

Она вздыхает и укоризненно качает головой. Неужели не угадал?

— Я сказала, что вы не даете руку нужной нагрузки. Тренировки должны быть регулярными, а не от случая к случаю. И еще я сказала, что вы сегодня не здесь. Где вы, Азаров?

— Да здесь я, — раздражаюсь снова. Я здесь, но одновременно и там в кабинете Глеба, где он осматривает мою Волчицу.

— Не надо держать меня за дуру. Мы не в детском саду. — Она поправляет очки, смотрит строго, поверх оправы. — Ваша голова сейчас в другом месте, и мне это не нравится. Я не привыкла к халтуре, Руслан. Если вы не можете уделить себе время, скажите. Я запишу вас на другой день.

— Серафима Васильевна...

— Я знаю, что вы подполковник и друг Глеба Сурова, — перебивает она с жестко. — Но в этом кабинете я главная. И я не позволю вам халтурить. Мы начали реабилитацию и доведем ее до конца. Рука должна работать. И она будет работать. Но только если вы отнесетесь к этому серьезно. Не как к досадной помехе, а как к необходимости. Вы поняли?

— Понял, — выдавливаю, пытаясь вернуть себе контроль.

— Не смешите меня. — Она снова берет мою руку. — Давайте еще раз. Сгибайте. Медленно. Без рывков.

Повинуюсь и сгибаю. Больно, но терпимо. Я привык терпеть, но сейчас это не помогает. У меня внутри кипит, а она продолжает свое: раз, два, три, сгибаем, разгибаем. Серафима Васильевна не дает спуску, не ведется на мой гонор, и это бесит. Но я понимаю, что она права. Рука не разработается сама собой, а мне она нужна.

Через сорок минут мучений телефон вибрирует. Глеб. Принимаю вызов, почти выдергивая трубку из кармана.

— Слушаю.

Но в динамике голос не Глеба, а Жени. Она рассказывает о себе, своей жизни и проблемах. Деньги, свекровь, дети. События выстраиваются в четкую линию. Как у Сурова получилось так быстро все из нее вытянуть? Даже ревность просыпается где-то в глубине души. Но я давлю ее в зачатке, потому что это чушь. Глеб офицер до мозга костей и глубоко женатый человек, ни на кого, кроме своей Стаси не смотрит [1].

— Руслан, ты все слышал? — спрашивает Сура. — Что будем делать?

Хороший вопрос. Но решать нужно быстро. Времени на размышления, насколько я понял, нет.

— Ты на машине?

— Да.

— Поехали, — бросаю и сбрасываю звонок.

Смотрю на Серафиму Васильевну. Она стоит, сложив руки на груди и разочарованно смотрит на меня. Уже все поняла, не дословно, но суть уловила.

— Извините, но мне пора, — начинаю одеваться.

— Как пора? — Врач качает головой. — Нет, решительно нет. Мы не закончили.

— Стоп, — строго говорю я. — Все потом.

Она поджимает губы, выдерживает паузу, но не спорит.

— Вы только дали руке разогреться, — бормочет, поправляя очки. — От такой реабилитации толку не будет.

— Я отработаю, — честно обещаю. — В следующий раз. Двойную нагрузку. — Смотрю на нее, пытаясь, чтобы в голосе звучало хоть что-то кроме раздражения. — Человеческая жизнь на кону. Я не могу остаться.

Серафима Васильевна вздыхает и машет рукой.

— Спасибо.

Быстро собираюсь. Серафима Васильевна стоит у окна, недовольно ворчит себе под нос, но я почти не слышу. Мысли о Родионовой вытесняют все.

— Я могу взять пару листов бумаги и ручку?

— Берите, — даже не оборачивается.

А я лишь вздыхаю, надо ей цветы что ли купить, а то как-то не по-человечески.

Выхожу из кабинета, спускаюсь по лестнице на первый этаж. Снова этот противный дождь моросит. Лето, блядь. У входа стоит машина Глеба. Белый крузак, наш с Джином подарок ему на свадьбу. Я подхожу, открываю дверь, забираюсь на пассажирское сиденье.

— Где она? — спрашиваю, хотя вижу ее на заднем сиденье.

— Здесь, — Глеб кивает назад.

Я оборачиваюсь. Родионова сидит, вжавшись в спинку, смотрит в окно. Лицо бледное, под глазами такие глубокие тени, что кажется, она не спала неделю. Губа распухшая, на скуле фиолетовый синяк с желтым краем. Она выглядит расстроенной.

— Побои зафиксировал? — спрашиваю Глеба.

— Какие побои? Зачем? — Женя напрягается, поворачивается ко мне. — Что вы собираетесь делать? Я не пойду в полицию.

— Да, но не успел записать, — отвечает Глеб. — Вернусь и дам полный отчет. Опишу все как есть.

— Хорошо. — Достаю из кармана бумагу и ручку. Протягиваю Родионовой назад. — Пиши.

— Что? — она смотрит на меня, не понимая.

— Заявление на угон и нападение. Описывай все. Максимально подробно. Время, место, приметы. Все, что помнишь.

— Нет, — качает она головой. — Я не буду этого делать. У меня дети…

— Тогда ты сядешь, — сухо сообщаю ей. — А дети уедут в детдом. Хочешь этого?

— Да как вы…

— Хватит выебываться! — рявкаю, оборачиваясь. Голос срывается, а на скулах желваки приходят в движение. — Делай, что говорю, иначе хуже будет.

Она замирает. В глазах на секунду мелькает паника, но бумагу забирает. В машине повисает тишина.

— Полегче, — Глеб косится на меня. — Не пугай девочку. Она и так на пределе.

— Девочка и без меня напугана, — цежу сквозь зубы, отворачиваясь к окну. Смотрю на серый город, на людей, которые торопятся по своим делам и всеми силами пытаюсь поймать дзен.

— Жень, — голос Глеба разносится по салону. — Руслан знает, что делает. Доверься ему. Он не даст тебя в обиду.

Внутри все кипит. Бесит, что Глеба она слушает, а меня нет. Бесит, что я не могу просто взять и решить эту проблему. Слишком много вводных. Слишком много факторов. И все они против нас.

— Я написала, — голос Жени цепляет за нервы. Тихий, усталый, почти сломленный.

Выдергиваю бумагу из ее рук. Бегло читаю сухие строчки. Подпись, дата. Все по форме. Убираю в карман.

— Хорошо. — Достаю телефон, набираю Артема.

— Артем, кто занимается делом Родионовой? — голос жесткий, без лишних эмоций.

— Так Белецкий из СК.

Фа-ак. Вот это новости. Белецкий Игорь — старый знакомый. Мы всегда были в контрах. Взяточник, карьерист и просто мудак. Договориться можно, но придется чем-то жертвовать. А жертвовать нечем.

— Что у нас есть на него? — спрашиваю с надеждой.

— Ничего конкретного. Ходят слухи, что он связан с местным криминалом, но доказательств нет. Ничего, что можно было бы использовать.

— Ищи. — Коротко, без лишних слов. Сбрасываю звонок. — Да блядь…

— Что случилось? — косится Суров.

— Ничего, разрулим, — отвечаю, глядя в окно.

Потом перевожу взгляд в зеркало заднего вида. Родионова сидит, прижавшись к двери, смотрит в окно и кусает губы. Черт, наверное, слишком резко я с ней? Да. Определенно слишком резко. Но по-другому не получается. Бесит она меня. До трясучки бесит.

Прикрываю глаза, делаю несколько глубоких вдохов. Взять себя в руки. Собраться. Надо действовать, а не злиться.

— Женя, — говорю, не оборачиваясь. — Ты приходишь со мной и уходишь тоже со мной. Делаешь то, что я тебе говорю, и никакой самодеятельности. Поняла?

Она молчит. Я жду.

— Поняла? — повторяю с нажимом. — Или наручники достать?

— Поняла, — цедит сквозь зубы.

Но я ей почему-то верю. От слова совсем.

— Хорошо.

Машина сворачивает с проспекта во двор. Глеб смотрит на меня. В глазах немой вопрос.

— Какой план? — спрашивает он.

Я молчу. Всю дорогу пытался выстроить идеальную траекторию действий, но нихрена не вышло. Слишком много вводных. Слишком много факторов. Белецкий, свекровь, дети, Родионова. И все это надо как-то увязать в одну схему.

— Да черт его знает, — выдыхаю обреченно.

Глеб понимающе усмехается. Где-то мы это уже с ним проходили, да. Когда вытаскивали его Станиславу из глубокой задницы.

— Понял.

Паркуется рядом с полицейской тачкой. Я смотрю на дом, потом на Женю.

— Может останешься в машине, — говорю ей.

— Да вы что? — она округляет глаза. — У меня там дети!

Выскакивает из тачки так быстро, что я даже среагировать не успеваю. Бежать за ней не имеет смысла, тем более с моей временной неуклюжестью.

— Твою мать! — рычу я, поворачиваясь к Глебу. — Вот кому я сказал без самодеятельности?