Глава 19. Евгения

Вбегаю по лестнице так быстро, будто за мной гонятся. Но в подъезде слышны только мои шаги. Никто за мной не рванул, может и к лучшему. Дверь в квартиру приоткрыта и слышен детский плач. Моя девочка рыдает и захлебывается слезами, заставляя мое сердце рваться на лоскуты.

Распахиваю дверь и врываюсь в квартиру, чтобы успокоить малышку и первое, что вижу — двоих полицейских в форме. Один стоит у окна, второй рядом с диваном, где сидят мои дети, прижавшись друг к другу. Алина плачет, ее лицо покраснело, слезы бегут по щекам, она тянет ручки ко мне. Никита обнимает ее за плечи и смотрит на полицейских волком.

Свекровь стоит в углу. Руки скрещены на груди, в глазах торжество. Она ждала этого момента и сейчас наслаждается. Криво усмехается и смотрит на меня с ненавистью и удовлетворением. Как будто моя жизнь, моя боль, мои дети — для нее всего лишь спектакль, в котором я антагонист и должна понести заслуженное наказание.

— Это она! — вопит Анфиса Федоровна, указывая на меня трясущимся пальцем. — Вот она, мерзавка! Заберите ее, гадину такую! Это она все сделала! Я знала, я всегда знала, что она на такое способна! Она мою жизнь разрушила, она сына моего...

— Родионова Евгения Юрьевна? — спрашивает один из полицейских.

— Да, это я, — голос предательски срывается, но я пытаюсь говорить твердо. — Я ничего не делала, — подхожу к дивану, беру на руки Алину и прижимаю к себе. — Меня избили около подъезда. Забрали деньги, ценности и ключи от машины. Я сама пострадавшая…

Полицейские переглядываются, но не двигаются с места. Один из них даже качает головой. Мне кажется, он даже сочувствует мне, но это ничего не значит совершенно.

Из кухни выходит еще один мужчина. Среднего роста, в джинсах и рубашке и сканируют меня с ног до головы. На его губах играет легкая усмешка.

— Белецкий Игорь Дмитриевич, — представляется он, не протягивая руки. — Следователь. Вам придется проехать с нами, Евгения Юрьевна. А за детьми приедут специальные службы.

Я смотрю на него, и внутри все обрывается. Специальные службы, это значит — детский дом? Моих детей заберут, пока я буду сидеть в камере за то, чего не совершала.

— Нет, — шепчу я, не узнавая собственного голоса. — Нет, пожалуйста. Это ошибка. Я ни в чем не виновата. Мою машину угнали. Меня избили, я...

— Разберемся, — перебивает Белецкий, а его усмешка становится шире. Он не верит мне, даже не пытается услышать. Ему плевать на мои слова и истину. Я для него всего лишь дело, которое надо закрыть.

Алина плачет громче и цепляется за меня худенькими ручками. Я чуть отстраняюсь и вижу, как ее лицо начинает бледнеть, а дыхание становится слишком частым.

— Мама, ей плохо! — кричит Никита.

— Тише-тише, моя хорошая, — пытаюсь успокоить и прижимаю ее к себе. Ее маленькое тельце дрожит, руки хватаются за мою шею, пальцы сжимаются с такой силой, будто она боится, что я исчезну.

— Алиночка, родная, — шепчу, глажу ее по спине. — Все будет хорошо, только дыши...

— Отойдите от ребенка! — рявкает полицейский, хватая меня за плечо.

— Не трогайте! — кричу я, вцепляясь в дочь мертвой хваткой. — Она больна! У нее сердце!

Свекровь продолжает орать, но я не слышу ее. Я слышу только свое сердце, которое бьется где-то в горле, и дыхание дочери. Алина странно хрипит и дышит с трудом, каждый вдох дается ей с усилием, будто воздух стал вязким и тяжелым.

— Алиночка, потерпи, — шепчу я, сильнее прижимая ее к себе. — Пожалуйста, только не сейчас. Я здесь, мама здесь. Я никому тебя не отдам.

Дверь открывается и появляется Азаров. Но не сразу, сначала я просто чувствую его присутствие, тяжесть и власть заполняют комнату, как ветер, ворвавшийся в отрытое окно. Поднимаю глаза и вижу подполковника. Он стоит в дверях и сканирует комнату внимательным взглядом. Чуть задерживается на мне с дочкой на руках и сосредотачивается на следователе и полицейских.

— Что здесь происходит? — его голос ровны и спокойный, но в нем такая интонация, что даже свекровь замолкает на мгновение. Он достает удостоверение и показывает полицейские, те мгновенно выпрямляются.

— Здравия желаю, товарищ подполковник.

Руслан равнодушно кивает.

— Руслан Викторович, — Белецкий гаденько ухмыляется, скрещивая руки на груди. — Каким ветром?

— Попутным, Игорь Дмитриевич, — отвечает Азаров, даже не глядя на него. — Девушку оставь в покое.

— С чего вдруг? — следователь приподнимает бровь. — Она главная подозреваемая в разбое. Не обессудь.

— Уже нет. — Руслан достает из кармана бумагу, протягивает следователю. — Вот, держи. Интересная бумажка. Будет еще одна, чуть позже.

Я все понимаю, но ничего не соображаю одновременно. Мои мысли и чувства целиком и полностью настроены на детей и остальное не проходит сквозь этот толстый купол.

Белецкий берет, читает. Его лицо меняется на мгновение появляется тень раздражения. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но Азаров не дает ему.

Смотрю на Алину и прихожу в ужас, ее лицо бледное, почти белое, губы синеют, грудь почти не поднимается. Она больше не плачет. Она просто обмякает в моих руках, такая маленькая, такая хрупкая, такая беззащитная.

— Она не дышит, — слышу я собственный голос и не узнаю его.

А в моей голове бьется только одна мысль: я не переживу, если она умрет. Я не переживу, если потеряю ее.

— Господи, Алина! Алиночка!

— Твою мать, Глеб! — кричит Азаров.

И он появляется, как по мановению волшебной палочки. Входит в квартиру и сразу устремляется ко мне. Опускается на колени рядом и забирает малышку. Его лицо спокойное, но сосредоточенное. Глеб не задает лишних вопросов, не тратит времени, просто начинает действовать.

— Что случилось?

Я тараторю, не в силах остановиться. Рассказываю про сердце, про лекарства, про то, что ей нельзя волноваться, про то, что она синеет слишком быстро. Глеб не перебивает, слушает внимательно, смотрит на Алину, потом кладет руку ей на грудь.

— Рус, скорую, — командует он, а Азаров сразу же набирает номер.

Глеб укладывает Алину на пол, начинает делать массаж сердца. Я смотрю на его руки, такие сильные, уверенные, пальцы движутся ритмично, как будто он делал это тысячи раз. Наверное, так и есть. Я вижу, как грудь дочери поднимается и опускается, как Глеб вдувает в нее воздух, как считает про себя.

— Спасите ее, пожалуйста! — кричу я. — Я вас умоляю, я прошу вас...

— Тихо, — рычит он на меня. — Не мешай.

Я зажимаю рот ладонью и оседаю на пол. Прижимаю к себе сына и смотрю, как ровно и без паники работает Суров. Он знает, что делает. Точно знает. Алина не дышит. Секунда. Другая. Третья. Каждая из них длится вечность, каждая режет по сердцу.

— Давай, малышка, — шепчет Глеб. — Ну же.

Алина вздрагивает, кашляет, делает глубокий вдох. Ее лицо начинает розоветь. Я рыдаю, обнимая сына и кидаюсь к дочке. Прижимаюсь к ней и слышу, как колотится сердечко. Оно заработало.

— Мамочка, — шепчет она.

— Я здесь, — отвечаю сквозь слезы. — Я здесь, моя хорошая.

Скорая входит в квартиру. Глеб быстро рассказывает им, что происходит, подхватывает малышку на руки и идет к выходу. Я вскакиваю на ноги и иду за ними, но полицейский преграждает мне путь.

— А вы, дамочка, останетесь с нами, — говорит он.

— Нет, я не могу, — качаю головой и пытаюсь прорваться.

А потом с ужасом и мольбой смотрю на Азарова. Я не знаю, что он может сделать, но он единственный, кто может помочь.

— Пожалуйста… – шепчу одними губами.

Руслан смотрит на меня, потом на Белецкого.

— Пусть едет с ребенком, — говорит спокойно, но без вариантов.

— У меня постановление... — скалится следователь.

— Ты что не человек? — перебивает Азаров. — Ребенок умирает.

— Вот только не надо про совесть, ладно? У меня ее нет.

— Отпусти, — цедит Руслан сквозь зубы. — Договоримся.

Белецкий колеблется, потом усмехается и кивает. Его лицо перекашивает злоба, но он не спорит.

— Пусть едет. А мы поговорим, Руслан Викторович.

Я не слушаю дальше, со всех ног мчусь за медиками к машине. Едва успеваю запрыгнуть в салон, как скорая включает мигалки и срывается с места.

— Сядь, — коротко бросает Глеб. Я подчиняюсь. — Медкарта ее где?

— С собой, — шмыгаю носом и достаю толстую карту. — На автомате как-то захватила...

— Молодец, — ободряюще улыбается он.

Пока едем Глеб разговаривает с врачом, а я сижу рядом с Алиной, держу ее за ручку. Она дышит тяжело, но ровно. Хочется верить, что кризис миновал, маленькое сердечко справилось.

— Насколько все плохо? — спрашиваю я, поднимая глаза на Глеба.

Он смотрит на меня, потом на девочку. В глазах стальное спокойствие, но я кожей чувствую, что он тоже волнуется.

— Скоро узнаем, — отвечает Суров. — Я везу ее к себе в госпиталь. Там лучшие врачи. И я сам буду рядом.

Достает телефон, набирает номер.

— Да, это Суров. Принимайте экстренно. Девочка, пять лет, порок сердца. Сейчас будем. Подготовьте реанимацию, Липнина попросите встретить. Я еду с ней.

Я на мгновение закрываю глаза и перевожу дыхание. Пожалуйста, пусть ей помогут, пусть мою малышку спасут.