Глава 21. Евгения

Время в ожидании тянется бесконечно долго. Я сижу в коридоре, смотрю на закрытую дверь палаты и монотонно покачиваюсь. Внутри все застыло, будто все чувства поставили на паузу. Нет ни страха, ни надежды, только пустота и ожидание.

Рядом, на скамейке, сидит Никита и во что-то играет в телефоне. Он предпочитает интеллектуальные игры, я не вмешиваюсь. Ребенку тоже нужно снизить концентрацию стресса.

Азаров так и не ушел, сходил покурить и вернулся обратно. Стоит у окна в конце коридора и с кем-то говорит по телефону. Столько вопросов у меня к нему накопилось, но сил нет ни на один ответ. Хочется просто закрыть глаза, а когда открою, чтобы все проблемы уже решились.

Из палаты интенсивной терапии выходит Глеб. За ним пожилой мужчина в белом халате, с усталыми глазами и седыми висками. Судя по всему кардиолог. Я вскакиваю, сердце предательски сжимается от боли за свою малышку.

— Как она? — голос срывается.

Врач смотрит на меня, потом на Глеба. Тот кивает, разрешая говорить.

— Мы стабилизировали состояние, — говорит кардиолог. — Девочка дышит самостоятельно, сердце работает без перебоев, но это временно. Ждать больше нельзя. Ей нужна операция.

— Операция? — переспрашиваю, а земля уходит из-под ног. — Но по квоте нас вызовут только в следующем году...

— Она не доживет до следующего года, — твердо говорит врач. — Нужно оперировать сейчас. В профильном учреждении. Это не моя компетенция, я могу только стабилизировать.

— Что за операция? — за спиной раздается голос Азарова.

Я оборачиваюсь. Он стоит в нескольких шагах, смотрит на нас.

— У девочки порок сердца, — объясняет Глеб. — Операция необходима чем раньше — тем лучше.

Они так спокойно это обсуждают, а мне хочется выть и топать ногами. Только это не поможет. Нам уже ничего не поможет. И продать мне больше нечего.

Руслан подходит и сразу сужает пространство. В его присутствии дышать становится тяжелее, он словно поглощает весь кислород.

— Платно такие операции проводят?

— Конечно. Планово детей оперируют в федеральном кардиоцентре. У нас есть оборудованная операционная и реанимация, но нет своей бригады по врожденным порокам. Я дам контакт хирурга из центра. Если он согласится приехать со своей командой, операцию можно провести здесь.

— А если не согласится?

— Тогда придется переводить Алину к нему.

— Сколько такая операция может стоить?

— В зависимости от сложности, — пожимает он плечами. — От сотен тысяч до несколько миллионов.

— У меня нет таких денег, — качаю головой, ощущая, как силы покидают тело. Я опускаюсь на стул и смотрю в пол. Хочется заткнуть уши руками и сжаться до размера песчинки. Пустота. Опять пустота. Я не могу дать дочери даже крошечный шанс. Я ничего не могу.

— Ну это можно решить, — хмурится Азаров. — Главное понять какая нужна сумма.

— Попробуйте договориться, — пожимает плечами доктор, кивает Глебу и уходит.

Я смотрю ему вслед, а внутри все рушится. Можно решить звучит, как насмешка. Как будто такое возможно. Как будто у меня есть деньги, чтобы оплатить жизнь дочери.

Азаров подходит ближе. Останавливается рядом и сверлит меня взглядом. Старательно делаю вид, что не замечаю. Не могу смотреть ему в глаза. Мне стыдно. Почему? Не знаю. Возможно, от того, что он видит мою слабость. А я подсознательно жду от него удара.

— Можно мне к ней? — спрашиваю, поднимая глаза на Глеба.

Он качает головой.

— Не нужно, Жень. Все в порядке, она под препаратами и проспит до утра. Сон сейчас лучшее лекарство.

Наверное, он прав, но на душе все равно не спокойно.

— Хорошо, — выдыхаю обреченно, а внутри все сжимается. — Я буду здесь, когда она проснется...

— Исключено, — перебивает Глеб. — Тебе нужно поехать отдохнуть. Ты сама на пределе.

— Нет, я...

— У тебя сын, — настойчиво напоминает он, кивая на Никиту. — Ему тоже нужен отдых. И еда. И спокойствие.

— Но, Глеб...

Как сказать, что мне просто некуда идти? Слова буквально застревают в горле. Эта дурацкая гордыня сейчас сильно мешает, а справиться с ней не получается.

— Поехали, — небрежно бросает Азаров тоном, не терпящим возражений.

— Куда? — смотрю на него.

— Ко мне, — отвечает равнодушно. — Пока поживете у меня, потом что-нибудь придумаем.

— Нет, это как-то...

Руслан вопросительно изгибает бровь. Взгляд его настолько красноречивый, что затыкаюсь, так и не озвучив ни одного «как-то». В конце концов он действительно прав, а мне нужно научиться быть менее самостоятельной.

— Вот и договорились. Я отвезу, — говорит Глеб.

Мы идем к машине. Никита смотрит на меня, потом на Азарова. Он не задает вопросов, просто берет меня за руку и молча идет рядом. Его ладонь маленькая, но такая надежная. Он уже мужчина. Мой мужчина.

В машине тихо. Азаров сидит спереди, я с Никитой на заднем сиденье. Глеб ведет, смотрит на дорогу.

— Ты позвонишь врачу или мне это сделать? — спрашивает Руслан.

— Я сам, — отвечает Глеб, бросая взгляд в зеркало заднего вида на меня. — Вам сразу сообщу.

— Хорошо. На связи.

— Рус, про руку не забывай, — напоминает Суров. — Серафима спросит с нас обоих.

— Да помню я, — раздраженно бросает он и дергает плечом, но не продолжает тему.

Машина останавливается у его дома. Я выхожу, Никита следом. Смотрю на этот дом и поднимаю глаза на окна. Утром я уже была здесь. Пришла просить помощи, унижаться, молить о работе. Теперь вернулась, но немного в другом качестве. И мне стыдно за то, что я такая беспомощная, но я не могу выпендриваться, потому что отвечаю не только за себя.

— Спасибо, Глеб, — говорю, наклоняясь к окну.

Он улыбается.

— Не за что.

Машина уезжает. Я остаюсь стоять на тротуаре, сжимая руку Никиты. Азаров подхватывает сумку и, даже не обернувшись, бросает:

— Пойдемте.

Идем за ним. В подъезде чисто и светло. Мы поднимаемся на лифте, заходим в квартиру. Просторная гостиная, высокие потолки, дорогая мебель. Здесь все пропитано одиночеством, холостяцкая берлога. Совсем неуютная.

— Вау, — выдыхает Никита, осматриваясь. — Ты здесь живешь?

— Да, — коротко отвечает Азаров.

Он проходит к одной из дверей, открывает ее. Вносит туда нашу сумку.

— Поживете здесь, — ловит мой растерянный взгляд. — Постельное и полотенца поищи в шкафу.

— Спасибо, — неловко говорю я. — А где будете вы?

Руслан подходит ближе. Останавливается в шаге и смотрит в глаза так, что внутри все замирает.

— Это забота или страх? — спрашивает тихо, проникая взглядом куда-то внутрь и ища ответ на свой вопрос.

Я кусаю губы от того, что сама не знаю, что ответить. Боюсь ли я его? Нет. Все, что может сделать мужчина с женщиной меня давно не пугает. Если только не хочу опять попадать в зависимость от мужчины. А вот забота. С чего вдруг мне о нем заботиться? Тоже нет…

— Я буду на диване в гостиной, — безэмоционально отвечает Азаров и, по-своему истолковав мое молчание, продолжает. — Дверь в комнату закрывается на защелку.

Затем разворачивается и уходит. Я остаюсь стоять в комнате, прижав руки к груди. Внутри все вибрирует от того, что я не понимаю, что происходит. Со мной. С ним. С нами.

— Мам, — Никита дергает меня за руку. — А Руслан хороший? Он не сделает нам плохо?

Я смотрю на сына и не знаю, что ему ответить. Он хочет верить, что этот незнакомый мужчина не причинит нам вреда. И я тоже хочу.

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Надеюсь, что не сделает.

— А как Алина?

— Она спит, — говорю, садясь на край кровати. — Ей нужен отдых, как и нам. Завтра поедем к ней.

— А если она умрет? — спрашивает сын тихо, и его глаза наполняются слезами.

— Она не умрет, — говорю уверенно. — Мы найдем способ ее спасти. Я сделаю все, чтобы она жила.

Никита обнимает меня, я прижимаю его к себе. Мы сидим так долго, я глажу его по голове. Завтра будет новый день, в котором я должна быть сильной. Для него. Для Алины. Для себя.