Глава 6 · Генеральная уборка

Девушкам было не более восемнадцати лет. Все они, одетые в простую немаркую одежду, выстроились в ряд в сенях Кощеева терема, но невольно жались друг к другу, смотря испуганно, жалостливо или сердито. За ними наблюдали два морока, молодых и излишне улыбчивых, подвижных и наглых.

— Как думашь, та, посереди, смачна? — спрашивал один.

— Сушь, браток, сушь! Тока кожа да кости! Глядь, не руки, а ветки, — отвечал второй. Девчонки завыли тихонечко, крепче обнялись, как будто это могло из защитить от мороков.

— А ежели на огне потомить? Да потомить для румянцу? Авось сок даст.

Я выросла за их спинами, как призрак правосудия, и схватила обоих за уши.

— А если я вас к Чёртовой бабушке отправлю, а? В котле потомиться? Поумнеете или нет? — зло прошипела я. Издевательство над несчастными девушками буквально вывело меня из себя.

— Ой-ёй, матушка Василиса, не серчайте! — взвизгнули мерзавцы, привстав на носочки. До Кривеля им было далеко, душонки их оставались мелкими и пакостными, потому и мороки были невысокими, кругленькими и нелепыми.

— Не волнуйтесь, Василиса Петровна, месяц на нижних этажах, и они враз поумнеют, — сурово пообещал Кривель. Он пришёл вместе со мной и теперь буравил недовольным взглядом провинившихся подчинённых.

— Да за что-о-о? — снова заголосили мороки, и перепуганные девицы вторили им.

— За ослушание! — рявкнул Кривель. — А за смуту в сердце Василисы Петровны отдельное наказание полагается. Прочь с глаз! В караульной меня дожидайтесь.

Я разжала пальцы, и мороки вмиг скукожились, стали как будто ещё меньше и засеменили к низкой дверце — проходу для слуг.

— Не сбегут? — спросила я Кривеля. — К Багровому Лешему?

— Коль сбегут, туда им и дорога, — сплюнул мой староста. — Леший с такими совсем возиться не станет. Тем паче учить уму-разуму. Прихлопнет — и дело с концом.

Я не стала спорить, решив, что Кривель знает свою службу лучше меня. Тем более, в сенях дожидалась дюжина девушек из села, что имело несчастье стоять на самой границе с Тёмным лесом. Староста села того задолжал Кощею за одну услугу, и тот в оплату потребовал прислать в терем целых двенадцать девушек не старше восемнадцати лет. Присмотревшись, я заметила, что односельчане постарались выбрать тех, что им меньше нравились: среди девиц не было ни одной статной, красивой девушки. Все простенькие, одна косая, другая рябая, третья на ногу хромая, но каждая до смерти перепуганная. Видно, решив, что Кощей потребовал девушек для страшных ритуалов или ещё каких конкурсов, отдал ему самых некрасивых, раз в техническом задании внешность не была указана. Это было хитро и очень бесчеловечно.

— Матушка боярыня! — вдруг закричала одна из них, вырвалась из держащих её рук и упала на колени. — Не губи души невинные! Меня возьми, мне уж сорок сороков, замуж не возьмут, так погибну я в руках Кощеевых за подруг милых! — и так приложилась лбом о дощатый пол, что по сеням гул пошёл. Она вовсе не выглядела старой, от силы лет двадцать, но была крупной, плечистой и покрытой веснушками.

Я беспомощно посмотрела на Кривеля, тот криво усмехнулся в усы. Откуда у него усы⁈

— Ох, встань, пожалуйста, — я кинулась к девушке, попыталась поднять её, но она завыла так, будто подняться было равносильно расстрелу. — Никто вас убивать не собирается. С чего вы вообще такое взяли? И Кощею вы не нужны, у него все подвалы царевнами забиты. Ох, ну вставай…

— Встань, когда с тобой Василиса Петровна говорит! — гаркнул Кривель.

Девица тут же испуганно подскочила, вытирая заплаканное лицо рукавами. А за её спиной подруги нарушили шеренгу, сбившись в дрожащую кучку.

Стоило сделать мороку замечание, и я уже открыла было рот… и тут же его закрыла. Этот мир так работал. Порядок приходил через страх, а мне нужен был порядок.

— Спасибо, Кривель, — выдавила я, глотая комок досады. Он удовлетворенно кивнул, а я вернулась к девушкам. — На сегодняшний день откладываем все планы по смертям, самопожертвования и прочие хобби! Администрация Кощеева терема запросила в Подберёзовке помощь для генеральной уборки. Наша с вами задача привести тронный зал в порядок так, чтобы от чистоты этой всем страшно становилось. Понятно?

— Слова вы говорите какие-то мудрёные, барыня, — пожаловалась одна из девушек.

— Какая они тебе барыня! — воскликнул Кривель.

Мне отчего-то стало неловко.

— Ничего, Кривель. Это не обязательно, — я тронула его за руку. — В общем. Как бы это… По указу терема Кощеева велено вам на подмогу нам явиться! — я старалась, чтобы голос мой звучал торжественно и громко. — Палаты тронные отмыть да отчистить надобно, дабы гости дальние, взглянув, в трепет приходили. Кто честно работу выполнит да отлынивать не станет, ждёт того трапеза богатая да гостинцы знатные! А вечор сопроводим вас до дому с охраною и почестями всякими. Понятно сие?

Девушки переглянулись, принялись тихонько переговариваться, посматривая на меня. А я тем временем шепнула Кривелю:

— Ну как я?

— Лепо, Василиса Петровна, дюже лепо.

Девица, что пять минут назад в ногах у меня валялась, вышла вперёд и провозгласила:

— Коль не суждено пасть нам смертью мучительной в когтях поганых Кощеевых, благодарствуем тебе, царевна Василиса, — она отвесила земной поклон, и подруги последовали её примеру. — А работать уж мы умеем, это дело нам привычное. Веди нас, показывай палаты царские, а мы уж расстараемся.

* * *

— Мальчики, доброе утро, — поприветствовала я тёмных рыцарей у тронного зала и воткнула обоим в сложенные на мечах руки по жёлтому листочку — цветов уже во всём лесу было не сыскать. — Мы немного приберёмся, хорошо? Если что, зовите, я внутри!

Рыцари по-прежнему не шелохнулись, и в том заключалась воля Кощея. Не было места в тереме, где можно было укрыться от его взгляда, а всё что происходило, происходило только по его воле. Иногда я задумывалась, насколько мои бунтарские поступки на самом деле были неожиданными и добровольными? Смогла бы я помочь Дуне, пробраться к мойрам или забрести в ледяные подвалы терема без его, Кощеевой, на то воли? Но от мыслей этих неизменно становилось тошно, и горло сжималось, а потому я гнала их прочь.

Двери открылись с протяжным стоном, и в лицо пахнуло древним морозным духом. Девицы за моей спиной ахнули, увидев мрачное величие тронного зала, и я испытала странную гордость, словно трон этот принадлежал мне. Они осторожно вошли, оглядываясь по сторонам, рассматривая морды чудовищ, что скалились с колонн, цепи и скелетов в них, вглядываясь в ниши, что полнились неестественной тьмой. Одна из девушек испуганно вскрикнула, когда пустые цепи слабо шевельнулись и звякнули. Я повернулась и неожиданно для себя резко шикнула: «Тише!» Цепи послушно опали, будто и впрямь послушались. Я замерла, гадая, что это: мой авторитет стал так велик даже среди призрачных пленников или то было просто стечение обстоятельств?

— Вот здесь нам и предстоит навести порядок, — сказала я, оборачиваясь, чтобы обнаружить, что девушки стоят посреди зала, сбившись в привычную уже кучку, и опасливо оглядываются. — Ну опять… Значится, девушки-раскрасавицы, сие есть задача наша непосильная. Агафья, — я обратилась к той самой девушке, что бухалась на колени, увидев в ней лидера мнений, — поручаю тебе пыль всяческую с завитушек богомерзких стереть. Марфа, Катеринка — на вас пол. В углу инструмент… гм! Орудия сложены, скребки, вёдра да мётлы. Вода в колодце во дворе.

Названные девушки в нерешительности поглядывали на товарок, но Агафья уже пошла выполнять поручение:

— Коль трапезу обещают богатую, так я завсегда расстараюсь! — заявила она, и марфа с Катеринкой последовали её примеру.

Заметив это, я воспряла духом.

— Фёкла! Тебе статуи. Помой их с тщанием, чтобы ни пылинки. Не бойся, не кусаются они.

— Да как же, матушка… — проговорила Фёкла непослушными губами.

— Никаких матушек! Возьми кого в помощницы себе. Вместе веселее. Наша цель, чтобы сияли они, как монета у купца в ярмарочный день. Найди тряпицы и песок мелкий. Так, следующая… Алёнка. Тебе достаётся паутина.

Таким образом я всем раздала задания, и никто не остался без дела. Первое время девушки тушевались, ходили по стенке и шарахались от устрашающих статуй, но страх не может длиться вечно, и вскоре даже звон цепей уже не особо их беспокоил. Мои помощницы сначала работали молча, как будто даже обиженно, потом начали переговариваться, а затем и перешучиваться. Наблюдая за их работой, я и сама не смогла остаться в стороне, заколола косы вокруг головы, чтобы не мешались, и принялась тереть тряпочкой трон. Конструкция у него была сложной, состоящей из многочисленных шипов, и каждый был покрыт сажей и пылью. Я терла их один за другим, иногда задумываясь о том, что на этих подлокотниках лежали руки Кощея, и эта покрытая шипами спинка касалась его лопаток. Мысли эти были приятными, личными и почти уютными, а оттого особо ценными среди бездушного камня и металла.

От работы меня отвлёк скрип дверей, и я увидела удивлённое лицо Ивана Царевича, того самого, что жил в лесу.

— Иван! — радостно воскликнула я, сбегая по ступеням от трона. — Рада тебя видеть. Какими судьбами?

Он снял шапку, прижал её к груди и поклонился.

— Доброго дня тебе, Василиса Прекрасная. Был я по делам у Кощея Бессмертного, совет он мне дал в зал тронный заглянуть, подивиться. И правда, не ожидал я здесь увидеть действо такое чудное.

Кощей знает о моем маленьком плане. Я ему не доложила, для какой помощи мне нужны девицы, и хотя стоило привыкнуть к тому, что он в курсе всего в тереме, каждый раз это неприятно ударяло по нервам.

— Ой, да чего там, — махнула я тряпкой. — У босса же намечается вечеринка, вот, прибираемся немного.

— Я мало что понял, — Иван смущённо запустил пятерню в волосы, — но, может, помощь какая нужна?

Я посмотрела на девушек, а потом заявила:

— А знаешь, Иван, нужна! Если не шутишь. Для мужских рук всегда дело найдётся.

— Вот это разговор, — вмиг повеселил Иван и принялся стягивать свой кафтан. Под ним обнаружилась простая льняная рубашка и широкие штаны, заправленные в ладные мятые сапоги. — За что браться?

Я оглядывала зал, примечая тяжелые каменные скамьи, что стояли неровно, и подсвечники, которые предстояло расставить по залу, а на нас сверху смотрел витражный Кощей и его навьи приспешники, выложенные мелкими стёклышками.

— Да нет, мы не потянем, — проговорила я.

— Какие сомненья гложут тебя, красавица? — спросил Иван, становясь рядом. — Аль найдётся дело такое, что не по силам русскому молодцу?

А молодцу тем временем было к сорока годам, наверняка начала уже мучить спина и боли в коленях, но вслух я ничего подобного не сказала. Пока мы горим делом и двигаемся, продолжаем жить. Это как идти по канату: стоит засомневаться и задуматься, как тут же полетишь вниз. Так мне ли судить о том, что по плечу русскому Ивану Царевичу?

— Видишь автопортрет за троном? — спросила я.

— Вон тот, из стекла сделанный? Да, знатная работа.

— Нам бы помыть его. Только не заберёшься туда никак. Крыльев у тебя случайно нет?

— Чего нет, того нет, — заулыбался Кощей. — Зато догадка есть, как горю твоему помочь. Видала ты, как из глубокого колодца воду достают? Журавль ставят.

— Конечно.

Он указал на массивные цепи, свисающие со сводов.

— Цепи эти за скобы держатся. Коли снять две цепи да скрепить их поперёк деревянной перекладиной, получится таль. Мы с ребятами, — он указал назад, где у входа стояла пара тёмных рыцарей, — эту перекладину к потолку подвесим. На неё — верёвки, на верёвки — доски, словно люльку сделаем. Сама, поди, не полезешь, а я — пожалуйста. Ведро с тёплой водой мне подашь, швабру с тряпьём, и будет витраж этот сиять, как миленький.

— Ох, Иван, так сложно это. Столько проблем тебе создаю…

Он рассмеялся.

— Да какие то проблемы? Вот усмирить Серого Волка — вот то задача была, а у тебя и не задача вовсе, а так — потеха одна.

Конечно, чёрные рыцари, охранявшие вход, на просьбу Ивана и с места не сдвинулись. Мне показалось даже, что из-за забрала вместе с тьмой струится возмущение и ядовитое презрение. Ивана это не расстроило, он быстро нашёл двух крепких мороков и даже готовую строительную люльку, с которой зодчие не так давно устанавливали Кощею новые наличники. Прошло не более двух часов, как люльку подвесили за крюки, и она болталась перед витражом, не внушая доверия.

— Выглядит опасно, — заявила я, критически осматривая сооружение.

— Да как же опасно? — с нездоровым оптимизмом отвечал Иван. — Вот ползти за сумеречным цветком по скале — то опасно. А это тьфу! Да растереть. Ототрём Бессмертного нашего, будет сиять и радовать гостей.

— Дождёшься от него…

Работа кипела. Деревенские девушки окончательно привыкли к тронному залу, словно кошки, которые перестали жаться по углам и посчитали новую территорию своей. Они по-хозяйски двигали каменные лавки, мыли, тёрли, скребли, а потом возвращали на место. Горгулий в нишай они называли «дюже страшными воробушками», а цепи вежливо просили не греметь и от влажной уборки не уворачиваться. Под потолком висел Иван и оттирал от копоти тёмное Кощеево войско.

— Эх, девоньки, берёт меня скука смертная, — пожаловалась Алёнка, оттирая воск с носа каменного чудища. — Давайте споём хоть что-нибудь.

— А давайте нашу, деревенскую! — предложила Марфа и тут же начала бодрую песню, а остальные её подхватили.

Говорила мама мне,

Коль забыл жених, хватай,

Коромысло и к реке,

С вёдрами приседаааай!

То не была жалостливая песня о несчастной женской доле, о нет! Это была весёлая, почти злая песня с чётким ритмом, под который работать стало гораздо веселее.

Не смотри за ним в окно,

По следам ты не ступай,

Бесполезно всё равно,

С вёдрами приседааай!

Вперёд — назад, и вверх, и вниз. Пальцы сжимали тряпицу, опускали её в ведро, выжимали и прикладывали к чёрному камню. Я распрямляла спину, движением головы откидывала со лба взмокшие волосы, утиралась запястьем.

— Посмотрите, а барыня-то с нами работает! — Агафья улыбалась широко.

Слезы горькие не лей,

На пирог не налегай,

Забродивший мед не пей,

С вёдрами приседай!

Я улыбалась вместе с ней, ничуть не обижаясь на фамильярность. Физический труд был простым и славным, он очищал голову, и в ней становилось легко и стройно. Всё было просто: бери тряпку и три, делай свою работу хорошо и получишь свою долю добра. И в моей жизни (и смерти) тоже оказалось всё не сложно: делай то, что в твоих силах, и уходи со спокойной душой.

В реку быстру не смотри,

Камень ты не примеряй,

Мавок и так пруд пруди,

С вёдрами приседай!

Иван работал вместе с нами, и с каждым махом тряпки в зале становилось светлее. Лучи солнца, проникая сквозь витраж, отражали на полу волшебную мозаику, раскрашивали её зелёными, красными и жёлтыми мазками.

— Василиса, глядь, хорошо как! Может, так и оставить?

Я подняла голову. Лицо мозаичного Кощея было очищено, и только вокруг рта оставалась пыль, снизу очень похожая на усы и бороду. Я рассмеялась, легко и весело, и крикнула:

— Он убьёт нас! Заморозит напрочь!

Но через некоторое время Иван крикнул снова:

— А ежели так?

У Кощея остались только залихвацкие пыльные усы. Я снова засмеялась, и было мне жарко и славно.

— Оставляй, оставляй Иван! Хоть повеселимся перед смертью!

Вспомнит милый про тебя,

Да ты плюнь, не привечай!

Стал твой крепок каравай,

Гарна молодца выбирааааай!

Песня закончилась и тут же началась с начала, и вскоре я уже знала слова и подпевала: «С вёдрами приседай!» Посыл был простым, как и любая народная мудрость, и мы все ему следовали. Не думали о беде, а дружно наполняли, носили, выливали вёдра, мыли и чистили, таскали с Иваном скамьи, чинили их и оттирали пятна воска с каменных звериных лап.

— Ну что, Иван? Здорово получилось? — спросила я, когда свет сменился на закатный, и по гранитному полу легли длинные бордовые тени.

Он встал рядом, положил на руку на плечи и притянул к себе. Жест этот показался мне добрым и дружеским. Мы оба были взмокшие и уставшие и тяжело дышали, глядя на огромный прекрасный витраж. Я подняла руку на его талию, уцепилась на волглую рубаху.

— Дюже славно, Василиса! — отозвался Иван. — Потрудились, что надо. Но думается, что усы нужно было оставить.

Я хрюкнула от смеха, но в этот момент из-за спины раздалось:

— Усы мне не идут.

Зал тут же застыл, будто замороженный, хотя Кощей и пальцем не пошевелил и магию не использовал. Стоял позади нас, сложив руки за спиной, и разглядывал собственное изображение. Солнце опускалось все ниже и уже почти спряталось на щетинистые верхушки елей, и витраж выглядел не торжественно, а зловеще.

Мы с Иваном убрали руки и отпрянули друг от друга. Как школьники, ей богу, но движение вышло спонтанным, я и обдумать его не успела. Кощей придирчиво осмотрел меня: мятое платье, сбившуюся причёску, волосы, прилипшие ко лбу и шее, и раскрасневшиеся щёки. Я чувствовала взгляд его почти физически, словно он скользил по коже холодными пальцами, жаждал присвоить и жар под ней, и сбивчивое биение пульса. Девицы вокруг застыли, кто с ведром, кто с тряпкой, словно их застукали за чем-то постыдным. Одним своим присутствием Кощей прогнал и тепло, и радость от доброй работы, и чувство единения. Всем стало холодно и как-то одиноко. И только Марфа не знала, что к нам наведался Кощей, а потому появилась в зале с криком:

— Вот, барыня Василиса, я тут молока… принесла.

И остановилась с бидоном в руках.

Кощей обернулся на неё, приподняв бровь.

— Барыня? Разве так к царевнам обращаются? За такое тебя следует высечь.

Злость подстегнула меня не хуже иного кнута, и я прошипела:

— Опять ты со своими развлечениями! Не к месту, — и обратилась уже к девушке. — Марфа, спасибо! Это молоко для духов, чтобы было больше сил цепями греметь.

— А вы правда царевна, барыня Василиса? — спросила Марфа непослушными губами.

— Эм… да. Так получилось. Но я очень прогрессивная царевна!

— А это значит… меня… на конюшне? — её голос стих до шёпота.

— Ну-у-у, милочка! Разве что только после меня, — я обернулась к Кощею, посмотрела на него с вызовом. — Если получать благодарность за труды, то всем равную, верно? Или у тебя, владыка, иной подход к мотивации персонала?

Кощей смерил меня долгим взглядом, я не отвела глаз. Не знаю, замечали ли люди в зале, какие молнии мы метали в этот момент друг в друга, какая молчаливая борьба происходила. Замечали, наверное, но никто не рискнул и слова сказать. Победителя, как обычно, не было. Кощей повернулся к Марфе.

— Иди, — сказал он спокойно. — И молоко поставь у цепей. Духам и вправду будет полезно.

Марфа выдохнула и почти бегом присоединилась к подружкам, спрятавшись за их спинами.

Кощей снова взглянул на меня, и в уголке его рта едва заметно дрогнула тень усмешки.

— В конюшне у меня держат лошадей, — произнёс он. — А за хорошую работу платят иначе.

Он шагнул к выходу, словно разговор был исчерпан.

— Продолжайте, — добавил Кощей уже для всех. — Терем не очистится сам. Иван, а ты, кажется, загостился у меня. Сумерки на дворе, а ночами в Тёмном лесу не безопасно.

— Эй, идея с уборкой моя! — воскликнула я ему в спину. — Не смей вести себя так, будто ты всё организовал, — схватила тряпку, кинула о пол. — Бесит!

Вот Кощей так всегда: стоит почувствовать себя победителем, ощутить азарт, как он приходит и переворачивает всё с ног на голову. Девушки смотрели на меня с непониманием, а я пыталась справиться с гневом и обидой. Я глубоко вдохнула и выдохнула, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

— Девушки, — когда я обернулась, на моём лице светилась профессиональная улыбка. — Вы были сегодня огромными молодцами. В смысле, были вы ныне молодцами лихими! Без вас и за сто зим мне не управиться. Да не будет ваш приход в терем Кощеев ночным кошмаром, а станет сказом добрым. А в сказах тех за труд ратный трапеза богатая да дары честные полагаются.

— Благодарствуем, царевна Василиса, — поклонилась Агафья, а за ней и остальные подружки. — Ежели позволите… попривыкли мы к речам вашим странным, вы уж не исправляйтесь. Всё уразумеем.

Я с облегчением рассмеялась: хоть где-то всё было просто.

На кухне нас ждал незамысловатый ужин, но девушки образовались ему, будто пиру. К стене жался большой стол, потемневший от времени, и на нём стоял большой горшок с пышущей паром горячей пшённой кашей, сдобренной топлёным маслом, с запёкшейся по краям корочкой. В другом горшке обнаружились щи, да не простые, а с мясом на кости, честные, густые, из свежей капусты да с полбой. Пареная репа блестела боками, по которым стекал мёд. В крынках лежали солёные огурцы, квашеная капуста и мочёная брусника, сочная, кислая, от которой сводило скулы. Хлеб нарезали крупными ломтями, и он густо пах тестом и домом, мягкий внутри, с хрустящей корочкой.

Уже при нас кухарка достала из печи кувшин с овсяным киселем на меду, с тихим стуком поставила на стол.

— Ну, красавицы, чегось встали? — спросила она, вытирая руки о фартук. — Налетайте, коль заслужили.

Девицы расселись кто на лавках, кто прямо на перевёрнутых вёдрах, не чинясь и не жеманясь. Кто-то перекрестился, кто-то сразу зачерпнул ложкой, обжигая губы и довольно фыркая. Стук ложек, пар над мисками, тихий гул голосов — кухня сразу ожила, будто сердце терема билось именно здесь. Усталость дня отходила с каждым глотком: плечи опускались, лица розовели, смех становился громче.

Кто-то делил последний кусок хлеба пополам, кто-то подсовывал соседке огурец со словами «ешь, не стесняйся», и в этом простом угощении было больше уюта и радости, чем в любом праздничном застолье. Потому что еда честной и заслуженной и потому что делили её близкие люди. На мгновение мне показалось даже, что я слышу лёгкий треск, с каким трещал бывало лёд, когда вытаскиваешь его с мороза в горячую кухню. Это был звук самого терема, который на несколько минут сдался под натиском человеческого тепла, задышал, расправил было балки да стены… но почти сразу снова покрылся ледяной коркой, ещё толще прежнего.

На улице девушек уже ждала повозка, запряжённая Серым Волком. Он лежал на земле с видом оскорблённого достоинства, положив голову на лапы.

— Здравствуй, Серый Волк, — поприветствовала его я, но сказочный зверь даже головы не повернул.

— Он с тобой не разговаривает, — сказал Иван, выходя из-за повозки. — Считает, ты виновата, что его заставили повозку тянуть.

Серый Волк заворчал недовольно, и когда я протянула к нему руку, мотнул головой, не давая притронуться. Я опустилась рядом с ним на колени.

— И правда моя вина, — вздохнула я.

— Василиса, да не стоит… — начал было Иван, но я его остановила.

— Ты такой большой, гордый Волк. Вон какая у тебя шерсть, какие лапищи! — говорила я, и Серый кивнул. — А противные людишки заставляют тебя повозку тянуть, словно лошадь глупую, да? Злые, злые людишки.

— Я бы съесть вас мог, — с упрёком откликнулся Волк. — Но из уважения к Ивану…

— Мы бы тебе на один зубок пришлись, вон пасть у тебя какая, — я протянула руку, и Волк позволил запустить пальцы в жёсткую шерсть под ухом. — Прав ты, нельзя так с тобой обращаться. Подними голову, я сниму с тебя эти все ремешки. Вот так, — я принялась стаскивать наспех сооружённую упряжь. — А девки чего? Сами дойдут, верно? Ноги молодые, сильные. На Кощеевой кухне опять же наелись, растрясти пора. Когда они так ещё досыта наедятся, правда? Нечего и привыкать. Пойдут спокойно через Тёмный лес, что их, съест кто ночью?

Серый Волк поднялся, и стал выше меня, так что я больше не могла копаться в ремешках. Он посмотрел на меня сверху вниз страшными жёлтыми глазами.

— Ты же ведаешь, что мне нет дела до человеческих женщин? — спросил Волк.

— Догадываюсь.

— И что хитрости твои лисьи я насквозь вижу?

— Ну… Я надеялась, что хотя бы не насквозь, — пристыженно призналась я.

Волк вздохнул, помотал крупной головой.

— Сожрут ведь их в лесу. Столько мяса молодого пропадёт. Эх… Ладно уж. Иван Царевич, коль уговоримся, что я на семь седмиц опосля этого пропаду, так отвезу человечек в деревню.

— Договорились, друже, — Иван похлопал его по загривку. — Давно тебе на волю пора, засиделся ты со мной. Коль вернёшься, рад буду, а коли нет — словом добрым поминать буду.

— Ну, тогда уговор, — согласился Волк.

— Спасибо тебе, Серый Волк, — я поклонилась ему, поблагодарив от всей души. Сама не заметила, как культура эта поясных поклонов стала мне близка и приятна. Было в ней что-то органичное, естественное, такое, что сразу ложилось на душу, прилегало к телу.

Девушки столпились позади повозки, боясь выглянуть из-за неё. Небо стало совсем тёмным, по-зимнему высоким, и на нем зажглась богатая россыпь звёзд. Тонкий рогатый месяц медленно выплывал из-за верхушек елей. Во дворе было темно, и тонкие полосы света из-за ставен терема пролегали огненными стрелами по пожухлой траве.

— Ну что ж, дамы, пришло время прощаться, — улыбнулась я. — Помогли вы мне знатно, так что и я в долгу не останусь. Каждой из вас полагается по три отреза ткани. Поверьте, ткань высшего класса, белая, красная и синяя, сама у Кощея отвоевала. Подушки перьевые, горшки глиняные и бусы стеклянные.

Это была идея Кривеля. Я хотела сначала попросить из Кощеевой сокровищницы золота и драгоценностей, разумно рассуждая, что у него и так их навалом и от него не убудет, но морок посмотрел на меня, как на несмышлёную:

«И что девки в приграничной деревне с камнями делать будут? Позади Тёмный лес, впереди — поля перепаханные? А со златом? Ихние жители злата отродясь не видали».

«Ну не знаю, — я даже растерялась. — Купят себе что-нибудь…»

«На такие деньжищи по терему махонькому купить можно, да только у кого? Нет, Василиса Петровна, такими дарами ты на них только беду накликаешь».

«А что же мне делать? Надо же как-то девчонок отблагодарить будет».

«Ну а что девкам надобно? Полотна им отряди какого, сарафанов нашьют себе да наряд свадебный. Перину пуховую — будет им приданое».

«Так они перину через лес и попрут», — фыркнула я.

«Ну не перину, так подушек. У Кощея их целый чулан, а он ведь даже не спит. А девки и подушек-то не видали, наверное».

«Ну, а бусики? Бусики-то можно?» — спросила с надеждой я.

«Бусики можно, — кивнул Кривель. — Токмо выбирайте попроще, чтоб за них несчастную не убили».

Вот так и собирали мы повозку даров для несчастных девиц, которых утащили в кощеево «рабство». Их в собственной деревне признали признали пригодными на откуп злодею, так пусть вернутся как в лучших сказках с дарами.

— Но самое главное — это настоящее сокровище, — я подошла ближе, чтобы слышали только девушки. — Называется «Эх, яблочко». Ни у кого такого пока во всей Руси нет. Вам нужно просто пустить яблочко по тарелочке, представить того, у кого есть такое же, и вы сможете увидеть его и даже говорить на расстоянии. Восторг, правда?

Девушки переглянулись, испуганно ахнули.

— Это что же, волшба какая? — спросила Агафья.

— Конечно, волшба, что же ещё! Вы же побывали в Кощеевом царстве, как же без волшебных подарков? Но если вас пугает волшебство, просто подарите «Эх, Яблочко» старосте. Или князю. Царю какому-нибудь тоже можно, — предложила я. — Уверена, он вас щедро вознаградит. Ну что ж, а теперь пора в дорогу, и так поздно уже. Волка нашего не бойтесь, везёт он вас добровольно, головой за вас отвечает.

— Только не вздумайте его дразнить, — раздался холодный голос. — Иначе ни дома, ни даров не увидите.

В стороне стоял Кощей, бледный, как обычно, и казалось, что он светится в темноте.

— Хватит так делать, — потребовала я, встав рядом с Кощеем. Вместе мы наблюдали, как Иван помогал девушкам сесть в повозку. Волк рыкнул на одну из них и хихикал, когда та лишилась чувств.

— Как? — холодно спросил Кощей.

— Появляться из ниоткуда с этими случайными фразами. Я тебе колокольчик на шею повяжу!

— Рассмотри вариант цепей. Они звенят очень аутентично, — предложил он. Все девушки заняли места и повозка двинулась с места.

— Я больше не буду обсуждать с тобой цепи и другие твои фетиши, — ответила я, с натянутой улыбкой махая вслед своим помощницам. Повозка быстро растворилась в темноте.

— И тем не менее, ты раз за разом это делаешь, — проговорил Кощей. — Раз за разом…

Я повернулась к нему, уперла руки в бока.

— Признайся, ты просто тоже хотел к нам присоединиться. В зале. И на кухне. И здесь, в прощании.

— Это просто смешно. У меня есть дела поважнее.

Тяжелый день подошёл к концу, и усталость свинцовым одеялом навалилась на плечи. Мне вовсе не хотелось ни препираться, ни ёрничать. Хотелось чая да полистать ленту в социальной сети. Предложить Байту свою сеть сделать что ли?

Я примирительно подхватила Кощея под руку. Он не отстранился. Рука его под тканью была твёрдой и холодной, а я почувствовала странную гордость, словно вела по лесу огромного грозного зверя, а он послушно шёл следом, пусть и беспрестанно ворча.

— Ты в следующий раз просто скажи, — предложила я. — Я тебе тоже тряпку выделю и каши положу.

Кощей отворил передо мной двери, позволяя укрыться от осеннего холода в тереме. Не то, чтобы в нём было тепло, но намного уютнее, чем снаружи. Случайный морок поспешил скрыться за потайной дверкой, чтобы не мешать хозяевам, только заскрипели доски под его босыми ступнями, а вскоре и этот звук стих.

— Я не хочу просить, — сказал вдруг Кощей, и я не сразу поняла, о чём он. — Я не прошу тепла. И не стану ходить за тобой, словно ты последний факел во тьме. Знаю, что там, где я, слишком холодно.

Поддавшись странному порыву, я догнала его и обняла — быстро, упрямо, уткнувшись лицом в холодную спину. Вдохнула запах мороза и едва заметного парфюма, солнечного, морского, родом явно не из этих краёв.

Кощей вздрогнул, но остановился.

Так мы стояли несколько минут, одни в тишине сеней. Я мысленно загребала ладонями свой огонь и протягивала его Кощею и чувствовала, как он проваливается в бездонную яму, огромную, голодную. Ненасытную, а вокруг скакали написанные красками кони и бушевали битвы, невидимые в темноте.

— Не надо, — наконец хрипло сказал Кощей. — Ты ведь знаешь, что я не умею брать понемногу.

Я не расцепила рук, и тогда он сделал это сам. Убрал сначала одну ладонь со своего живота, потом другую. Повернулся. Взял моё лицо в руки и медленно коснулся тёплыми губами лба — поцелуй не любовника, а старшего брата. А потом развернулся и быстро ушёл, растворившись в тишине своей крепости.