Глава 8 · Демоны тоже любят корпоративы

Я шла к шатру, как на эшафот. Возможно, эшафот — слишком громкое слово, но всё внутри меня обмирало, стоило представить, как процессия из демонов залезает в маленькую палатку и садится в уютный кружок вокруг костра. Ныряя в дождливую осеннюю темноту, я успела подумать, что надо было бы захватить ребятам гусли и вязаные свитеры. Были бы древнерусскими бардами на выезде. Я нервно хмыкнула под нос.

Кощей вышагивал первым, чуть позади него, за правым плечом, шёл Ляньгуан — в своём темном пао он сливался с глубокими сумерками. Я шла последней, оттягивая, как могла, момент истины. Но все равно смогла разглядеть двух мороков по обе стороны от входа в шатёр. При приближении Кощея они отогнули края полога, и густой мед света разлился к его ногам. Какой же костёр развели мороки, что он так ярко светит.

Мороки чинно склонили головы, и Кощей, пригнувшись, шагнул первым в шатёр. За ним — Ляньгуан, потом юркая кицунэ, а следом широкоплечие Джаханар и Вираджан. Последним был Рейнхард. Он подозрительно огляделся, шмыгнул носом, совсем как живой человек, и нырнул следом за всеми в шатёр. Мне бы последовать за ними, но я замерла, приложив руки к груди, где ворочалось беспокойство. Мелкий дождь покрыл лицо сеточкой невесомых капель, и во влажной темноте отчётливо чувствовался запах шкур, которыми был покрыт шатёр.

Нельзя было звать демонов сюда! Стоило накрыть столы в трапезном зале, том самом, с тёмными стенами и низкими потолками. Но там не было окон, и не ясно было, куда должен уходить дым от чадящего очага. Поэтому я выбрала шатёр и, кажется, прогадала.

— Ступайте, Василиса Петровна, — мягко предложил один из мороков.

Я посмотрела на него удивленно, возможно, даже жалобно.

— Ступайте-ступайте. Все уготовано по лучшему разумению.

Я вздохнула, сжала и разжала кулаки, а потом шагнула под полог, словно в прорубь нырнула.

И тут же замерла, удивленная.

Шатёр был огромен. Он напоминал не походное укрытие, а скорее праздничный зал, в котором стояло несколько столов и при этом места оставалось столько, что можно было танцевать. В шатре было очень светло. Свет этот лился от треножных жаровен и был очевидно магическим, потому что убогие костерки столько света дать бы не смогли. В нос ударил запах жареного мяса и масла, мёда и дыма. Землю покрывал настил из досок, а его — добротные ковры, красные, коричневые и зелёные, с плотным и прочным ворсом. Демоны уже прошли вглубь и чувствовали себя благоприятно, не высказывая ни беспокойства, ни удивления.

В шатер иногда заходили иные мороки, неся в корзинах блюда для праздничного стола. Один из них врезался на входе в меня, отскочил и испуганно затих, глядя снизу вверх.

— Прости, — буркнула я неосознанно, чем напугала его ещё больше.

За те несколько месяцев, что я занимала тело Василисы Прекрасной, я должна была уже привыкнуть к странностям и чудесам, что творились вокруг, вот только привыкнуть не получалось. Оказалось очень трудно смириться с тем, что шатер вёл себя совершенно нагло: небольшой, кривенький с вида, он распахивался огромным пространством, дышал.

Ляньгуан сел по правую сторону от Кощея, на ходу легонько хлопнув его по плечу. Джанахар устроился поближе к огню. Он кряхтел и удовлетворённо причмокивал, захватив себе блюдо с небольшим кабанчиком, блестевшим зажаренными боками. Вираджан молча сел по левую сторону от Кощея, но не так близко, как Белый Змей. Он выглядел недовольным, шарил страшным звериным взглядом по шатру, будто что-то выискивал, и иногда его губы дрожали в попытке оскала. Я наблюдала за ними с ощущением собственной беспомощности. А как же карта рассадки? Утвержденная смена блюд. Смета на фуршет в конце концов! И Кощей вёл себя так, словно всё было в порядке, словно дощечки с именами на столе ничего не значили. Джанахар на свою, с именем «Вираджан», положил кусок мяса. Может, он просто не умел читать?

Аканэ же заняла место на краю стола. В тот момент я не поняла этого решения: кицунэ казалась изгнанной, обиженной, может быть, это было даже унизительно. Она аккуратно уложила хвосты, поправила рукава кимоно и приготовилась к трапезе. И выглядела при этом вполне довольной своей участью. В отличие от Рейнхарта, который сел так же далеко от Кощея, но выглядел недовольным, сердитым и в то же время несчастным. «Голодный», — без всякого сочувствия подумала я.

Гости пили и ели, не стесняясь. Джанахар бросал кости там, где сидел, но ни один огрызок не оставался на дощатом полу — за этим следил морок. Ни разу Ляньгуану не пришлось тянуться за кувшином с мёдом — стоило его кружке опустеть, как приставленный морок тут же наполнял её. Я не знала, как было принято в десятом веке, не знала ни правил, ни традиций, и моё высшее образование не дарило мне никаких представлений, но в моих силах было организовать вечер так, чтобы за него не было стыдно. Чтобы послы из далёких стран могли подивиться устройству Кощеева царства, а тот, в свою очередь, мог бы общаться с ними с позиции радушного и властного хозяина. Признаться, я получала тихое удовольствие от того, какая связь установилась у нас с мороками втайне от него. Мы были командой со строго определенными задачами, которые выполнялись за ширмой. Словно фокусники, мы проворачивали чудеса гостеприимства, ни разу не обратившись к самому Кощею.

И пока Джанахар потрясал кабаньей ногой, а Вираджан вгрызался в свежеиспеченного карпа, Рейнхарт сидел в стороне, переводя мрачный взгляд с одного демона на другого. Он не притронулся к еде, и кружка ароматного мёда оставалась полной — вампирам не нужна была человеческая еда.

— А я говорю, что это проклятье, Кощей! — Джанахар стукнул кулаком по столу. — Да поглотят меня великие пески, ежели язык мой лжёт.

— Что так расстраивает тебя, великий Джанахар? — спросил Кощей. Он знал, я могла бы поклясться, мысли каждого, но разыгрывал партию по правилам, как недавно — с Горынычем.

— В моих песках, Кощей, уже не осталось тени прохладной без человечишек! Раньше путник, увидевший мираж-сарай, падал ниц, звал имя духа оазиса, сулил жертву… А теперь? Теперь он достаёт четки! Шепчет не древние заклятья, а «Аллаху акбар» или «Отче наш»! И плюёт на раскалённый камень, где жил мой младший брат!

— Ох, я слышала, с братом твоим случилась беда? — протянула Аканэ с сочувствием, н в её лукавых черных глазах не было и следа жалости. — Говорят, его победили словом иудейского бога?

— Чёрен твой язык, о недостойная, как отравленная вода! — прорычал Джанахар. Лицо его стало тёмным от горя, но выпитый мёд давал о себе знать, и голос ифрита гремел, словно сель. — Самаэль-аль-Хаджар был славным духом, древним духом. Сколько раз я взывал к нему: люди не достойны твоей сердечности, брат мой! Да что мои слова? Шорох песка в пустыне. Он водил их к своему источнику, и водил. Пока не пришёл этот паломник, — он выплюнул это слово, будто ругательство.

— Кажется, он не был благодарен твоему брату? — мурлыкнула Аканэ, подставляя руку под щёку.

— Он вылил в его источник своё проклятое вино! И читал молитвы своему богу! Он отравил моего брата, отравил Самаэля, и дух его ослаб.

Я скользнула к скучающему Рейнхарту за стол, придвинулась ближе. Вампир сделал вид, что не заметил меня.

— Вам нравится вечер? — я постаралась, чтобы мой голос звучал дружелюбно.

— У меня нет настроения играть в дипломатию, — мрачно отозвался он.

— Вот совпадение — у меня тоже! — я взяла горсть морошки, отправила ягоду в рот. — Скажу вам по секрету, я вообще не дипломат.

Он оценивающе осмотрел меня, зло усмехнулся. округ глаз его залегли тёмные круги, отчего он напоминал то ли покойника, то ли студента перед экзаменом.

— Я вижу. Ты прислуга.

Его ядовитые слова прошлись плетью по моему самолюбию. Я сжала зубы, позволила себе отвернуться, чтобы скрыть гримасу. Его можно было понять, когда я голодна, я готова порвать хоть вампира, хоть самого ифрита. Понять было можно, но совершенно не хотелось.

— Я менеджер. Это другое, — ответила я. — В мои обязанности входит следить за тем, чтобы гости были довольны.

— Тогда я сочувствую тебе, — Рейнхарт продолжал ухмыляться. Губы его были бледные и блестели от слюны, напоминая червей. — Джанахар любит пробовать женщин. Кажется, сегодня ему даже не придётся никому искать.

Он специально подобрал это слово — пробовать — и попал в больное место эмансипированной женщины. Возможно, родись я в десятом веке, я бы спокойно относилась к угрозе быть подаренной, в конце концов, какое бы место в обществе я ни занимала, я была бы ресурсом. Но я, к счастью, родилась в веке двадцать первом, а потому быстро представила, что следовало бы сделать с вампиром за грязь, что он ради потехи на меня выливал. Внутри клокотала обида, не менее ядовитая, чем слова святой молитвы для джинна, и поддавшись ей, я наклонилась к уху вампира.

— Хороший менеджер заботится о гостях. О том, чтобы они были сыты. Но ты был плохим мальчиком, поэтому ты останешься голодным.

Под конец фразы от злости свело челюсть. Хотелось вгрызться в ухо вампира, но от него мерзко пахло сырой землёй и чем-то тухлым. Я резко поднялась, но Рейнхарт схватил меня за запястье холодными сухими пальцами. Помедлил пару секунд, потом сжал до боли.

— Я чувствую, как бьется твой пульс, — прохрипел он.

От страха закружилась голова. Мир сузился до красных вампирских глаз и его синеватой кожи, а я даже не могла двинуться. Представила, как он вгрызается в моё запястье: не изящно, как Лестат, а хищно, как подвальная крыса. И мне захотелось пнуть его, как ту самую крысу.

«Ах ты ж мертвяк вонючий!» — воскликнула я про себя. Губы не слушались. Может быть, вампиры умеют отравлять, как пауки отравляют мух? Этот был похож на изголодавшего паука.

Вокруг нас как будто образовался кокон, сплетенный из ожидания и опасности, и даже голос ифрита стал звучать тише. Откуда-то издалека доносился крик Джанахара:

— Эти черви раньше поклонялись мне! А теперь они заточили моего брата в бутылку и продали, как последнего раба!

Только Аканэ больше не слушала его. Она с любопытством рассматривала нас, и тогда я отстранённо подумала, что поняла, почему Аканэ выбрала это место. Лисица вовсе не была изгнана. Наоборот, место её было в стороне ото всех и позволяло наблюдать за маленькими драмами, как за представлением. Её лавка с мягкой подстилкой стала театральной ложей хитрой кицунэ, жадной до чужих страстей. Она легко коснулась пальцами губ, как будто в предвкушении кушанья.

Я проследила за её взглядом. Охнула. Вырвала руку, и Рейнхарт не противился, потому что с ужасом наблюдал за тем же, за чем и я — как его ноги сковывает волшебный морозный узор, превращая в глыбу льда. Я вскинула взгляд на Кощея, но тот даже не повернулся. Смотрел на Джанахара и даже отвечал ему:

— Их соблазн — вечное спасение, а цена — отречение от старых богов. Что ты можешь им предложить взамен? — голос был ровным, деловым, но пальцы его, лежавшие на столе, чуть дёрнулись. Лёд на ногах Рейнхарта послушно захрустел, сжимаясь. Вампир вскрикнул от боли.

— Ты мешаешь вести переговоры, — произнёс Кощей всё так же спокойно, наконец обратившись к Рейнхарту. Он лишь повернулся к нам на полкорпуса, как будто ситуация не заслуживала большого внимания. Я застыла рядом с вампиром. — И пугаешь мой персонал. Перестань.

Вампир, скованный по колено, мог только хрипеть, трясясь от страха и холода. Или он не чувствовал холода? Я точно не знала.

— Кощей… — проговорила я. Он не услышал меня или не желал услышать, потому что лёд добрался уже до пояса бедолаги.

Тут Ляньгуан едва заметно тронул рукав Кощея. Не прося, а напоминая: мы на дипломатическом приёме. Кощей на мгновение застыл, его взгляд стал ещё холоднее.

— Ты что-то хотел сказать? — спросил он. Тон его был ровным и смертельно вежливым.

Ляньгуан не дрогнул. Он лишь чуть склонил голову, и в его взгляде отразилось утомление. «Не сейчас, — говорил этот взгляд. — Не из-за этого мусора».

Кощей вздохнул. Потом он щёлкнул пальцами — небрежно, с раздражением. Лёд с ног вампира исчез, и Рейнхарт рухнул на пол с хриплым всхлипом. Поразительно, но Кощей послушал Ляньгуана. Не меня.

Из тени у входа материализовался морок, один из ребят Кривеля.

— Отведите его на улицу. До конца приёма. Потом… — Кощей задумался на секунду, его взгляд встретился со взглядом Ляньгуана. Быстрый, безмолвный диалог. — Потом обсудим его будущее трудоустройство. А теперь, — он снова повернулся к Джанахару, и в его голосе вновь зазвучал искренний интерес, — ты говорил, они продали твоего брата? Как товар? Это… крайне показательно. Продолжай.

И всё, ни слова мне не сказал, даже не кивнул. Может быть, думала я, пробираясь к выходу, это и значит — быть настоящей женщиной? Понимать, где твоё место, и удовлетворяться пользой, что ты можешь принести мужчине? Если этого и ждал от меня Кощей, то способна ли я быть этой мифической «нормальной» женщиной? Прежде чем выскользнуть из шатра, я обернулась. Джанахар вскочил и кричал о наглости людей, и Вираджан смотрел на него презрительно, а Кощей — с участливым вниманием. За мной же следила одна Аканэ, и мне трудно было понять, сочувствует она или наслаждается всем происходящим. Решив не разбираться, я вышла.

После душного шатра прохлада кружила голову. Осенний холод забрался под платье, вызывая мелкую дрожь, но даже это не могло испортить облегчение. У озера происходило какое-то движение, зажигались огни, голые ветви ив украшали гирлянды, и я поспешила туда. Русалки или, как их тут звали, мавки украшали своё озеро. Белые блестящие от воды тела скрывали длинные рубахи, волосы украшали венки из веток. Мавки смеялись, брызгались ледяной водой, развешивали по ветвям болотные огоньки. Заметив меня, они закричали, замахали руками. Несмотря на то, что они были мертвыми и холодными, их общество казалось намного более теплым, чем то, что осталось под пологом волшебного шатра.

У самого берега обнаружился Кривель. Он склонялся над водой, опираясь локтем о колено, и разговаривал с мавкой, что высунулась по пояс из воды и слушала его, склонив к плечу милую головку с белёсыми глазами.

— И не вижу я, — важно говорил Кривель, — отчего славну мороку да красной мавке вечерок на болоте не скоротать. Вечер гнилью дышит, огоньки в мшарах светятся, комарики ужо не кусают — благодать.

Мавка фыркнула, встрепенулась, обдав его брызгами, а затем лениво оперлась на локти, положив их на берег.

— Славну мороку? — передразнила она, прищурясь. — Сие про себя ли вещаешь?

— А про кого ж ино, — Кривель хмыкнул, повёл плечами. — Я ноне, меж прочим, старейшина. При чину, при ответу. При… — он запнулся, — житейскому уму причастен.

— О-о-ох, — протянула мавка, — про сие поведай обстоятельнее. Ибо все вы при уме, а коли до дела доходит — так сразу в трясину.

— Я в трясину не даюся, — горячо отвечал Кривель. — Я, вообще-то, отродясь не отступал.

— Вишь как, — мавка голову набок склонила, оглядывая его пристально. — А скажи-ка мне, старейшина, ты меня на беседу зовёшь аль так, на сход нежити?

— А сие… — Кривель почесал рог, — как пойдёт. Я вообще за подход гибкий.

Она рассмеялась, звонко, по-русалочьи, по чёрной глади пошли круги, и на них прыгали отражения болотных огоньков. Прочие русалки болтали и весело смеялись, как будто не замечая этих двоих. Да и я себя чувствовала неудобно, замерев на самой границе слышимости, но очарованная чужой влюблённостью, не могла отойти.

— Поди ж ты, — кокетливо проговорила мавка, — попроще ты был спервоначалу. Глупей, правда, да милей.

— Возмужал я, — буркнул Кривель. — Не токмо разумом.

— Приметила, — прищурилась мавка. — Ладно. Посидеть можно, потолковать. Авось, и посмеяться случится. — Она помолчала недолго и добавила с усмешкой: — А коли лапаться зачнёшь, на дно уволоку. Чтобы без обид тогда!

— Да я ж человек обходительный! — всполошился Кривель. — Я сперва слово молвлю, потом другое. А лапанье — сие уж… по обоюдному согласию.

— Гляди-ка, каки речи ведёшь, — мавка подалась ближе. Вода плеснула на берег — Что ж, старейшина. Приду я к тебе, коли бусы красные для меня достанешь.

— Бусы? — Кривель смутился. — Будут тебе бусы.

— То-то же. Смотри, ты обещал! Не обмани, — с этими словами она засмеялась тонко и очаровательно и со всплеском ушла под воду.

Кривель ещё некоторое время стоял на берегу. Махнул рукой, покачал головой. Вздохнул: «Э-э-эх», — а потом повернулся и увидел меня.

— Василиса Петровна! — он, кажется, смутился. — Давно ль вы тут стоите?

— Я? — поверьте, я была смущена не меньше. — Так это… Я хотела про вампира спросить, где он и как у него дела. А ты тут…

Кривель обернулся к озеру, будто надеясь увидеть там свою возлюбленную. Тёмная поверхность шла рябью, из неё появлялась то одна русалка, то другая, но той самой не было. Вынырнул Свен, мой старый знакомый Водяной, помахал мне рукой. Он быстро развернул на берегу подобие бара. Русалки рядом принялись настраивать гусли, примеряясь к мелодиям, и Свен смешивал напитки, подпевая незайтеливым песенкам.

— Кривель, — я тронула морока за локоть, — можно тебя на словечко?

Он нехотя отвернулся от озера и покорно шагнул ближе.

— Чего стряслось, Василиса Петровна?

— Ты поосторожнее с этой… — я понизила голос и кивнула в сторону воды. — С мавкой. Мне кажется… она не совсем честна с тобой.

Кривель моргнул. Посмотрел на меня так, будто я внезапно предложила ему съесть собственный рог.

— Это с чего ж она нечестна?

— Ну как же, — я развела руками. — Она с тобой встречаться согласна, только если ты ей бусы принесёшь. Красные! Это… — я запнулась, подбирая слово, — меркантильно.

Кривель уставился на меня пристально, с таким выражением, будто подозревал меня в сумасшествии.

— Василиса Петровна, — сказал он медленно и даже уважительно, — вы, конечно, умная. Только ерунду сейчас говорите.

— Почему же ерунду? — я нахмурилась. — Разве не странно — ставить условия?

— А как же девице себе мужа выбирать? — искренне удивился он.

— Ну… — я растерялась. — Посмотреть. Поговорить. Понять, что за человек. Какие у него взгляды, ценности…

— Языком-то каждый чесать горазд, — перебил Кривель, ничуть не грубо. — И ценности у всех красивые, коли слушать. А вот бусы стеклянные добыть — на то не каждый сподобен. Это, между прочим, поступок.

Я открыла рот, потом закрыла, чувствуя себя глупой и беспомощной. Ну как ему объяснить?

— Это значит, — продолжил Кривель всё так же спокойно, — что человек не поленился. Он слово дал и держит, силы приложил. Что не просто пришёл да поглядел, а сделал.

Свен стучал диковинной посудой, смешивая коктейли, и перекидывался шутками с мавками. Кривель как будто ничего вокруг не слышал. Он пожал плечами, словно речь шла о самой очевидной вещи на свете.

— Слова — они лёгкие, понимаете? А дела — нет.

Я молчала. Внутри поднимался протест. Всё внутри восставало против незамысловатой его логики, пытаясь защитить те почти воинственные правила, что диктовало мне моё общество: не проси, не бери, не унижайся и не доказывай. А эти существа вокруг меня, страшные, мрачные, порой угрожающие или несчастные, следовали другим правилам, простым и старым, как мир. И я разрывалась, не в силах определиться, в чём же истина.

— Вы всё по-вашему меряете, — добавил Кривель уже мягче. — А у нас по-другому заведено. Не хуже, чем у вас, просто иначе.

Он кивнул мне — почтительно, как и раньше — и вернулся к озеру. Я подошла и встала рядом, глядя, как голый мокрый ивняк превращается в уютное праздничное место с огнями, музыкой и смехом. Чуть дальше по берегу озера я заметила Рейнхарта. Он сидел на бревне, обхватив себя за плечи, и мелко дрожал. И что-то мне подсказывало, что не от холода.

— Кривель, — сказала я наконец, — можно… глупый вопрос?

— А вы у меня других и не спрашиваете, — философски отозвался он. В тот вечер он явно обрел смелость, и в другое время я бы одёрнула его, но тогда не решилась. — Я весь слух.

Мне было неловко.

— А вот скажи, — начала я осторожно, — Вот допустим, есть женщина. Её, значит, обидели. Мужчина за неё заступился — серьёзно так, проблему решил. А потом… — я запнулась, — ни слова ей не сказал. И даже не посмотрел. Будто и нет её.

Кривель нахмурился.

— Он что же, на печи лежал? — уточнил он.

— Нет, — честно сказала я. — Он… был занят. У него, скажем так, оперативное совещание.

Кривель фыркнул.

— Ну так и чего вы… то есть подруга ваша хочет?

— Ну… — я отвела взгляд, обхватила одну руку другой, пытаясь закрыться от его доброго и внимательного взгляда. — Поддержки, наверное. Доброго слова. Внимания.

— А она что, маленькая девочка, что ли? — спросил Кривель. — Сопли ей подтирать?

Я даже возмутилась:

— Кривель!

— Да вы послушайте, — спокойно сказал он. — Мужик за неё вступился? Вступился. Обидчика поставил на место? Поставил. Значит, сделал, что должно. А дальше он с мужами остался.

Морок пожал плечами.

— Вы возьмите в ум, как на него посмотрят товарищи, ежели перед всеми он дело покинет да в след её помчится, оправдания искать? Не по чину сему. И не по разуму.

Я молчала. Это был странный вечер и странный разговор.

— Он её не бросил, — продолжил Кривель мягче, как будто утешая. — Он просто помог своей девице и пошёл дальше. Это и есть забота. Она не всегда ласковой бывает, зато всегда — надёжной.

— И что же… — тихо спросила я, — ей делать?

Кривель усмехнулся, но не зло — с хитрецой.

— Пусть ваша подруга ерундой не мается. Пусть даст мужику дело сделать. А вот потом, когда всё уляжется, — посмотрит, как он себя ведёт.

Кривель взглянул мне в глаза.

— По поступкам, Василиса Петровна, а не по словам.

Я отвела глаза, чувствуя, как что-то внутри неприятно щёлкнуло, вставая на место.

— Вы, конечно, не глупая, Василиса Петровна, — добавил Кривель уже мягко. — Просто иногда слишком много думаете там, где всё давно решено делом.

— И когда ты только стал таким… Рассудительным? — улыбнулась я, чувствуя искреннюю теплоту к этому мороку. — Каждый раз удивляюсь тебе всё больше.

— Я и сам диву даюсь, — морок развёл руками почти забавно, и от его умудрённого вида почти ничего не осталось. — Тело моё меняется вместе с сущностью, а той словно два крыла воткнули. Так глядишь, в царевича обращусь, как в сказке.

Рейнхарт вдалеке нервно обернулся на стражников, что караулили его. Не сбежать и не дёрнуться никуда, поэтому он снова обречённо уставился на озеро. Мавки рядом с нами начали громко сетовать, мол, послы не выходят к их огню. Мороки развели уже три костра на берегу, и от них тянуло жаром и дымом.

— А что бы ты сделал, если бы стал царевичем? — спросила я мечтательно.

— Знамо, что, — с готовностью ответил Кривель. — Победил бы Кощея и вас спас.

Я посмотрела на него с удивлением, щеки мои разгорелись. Наверное, от костров.

— Да перестань!

— Дурак ваш Иван-царевич, — сказал Кривель в сердцах. И было что-то в его взгляде, в его манере держать себя, что казался он в тот момент красивее иных царевичей. — Дурак и есть. Одна у меня надежда, что Кощей-батюшка наш не таков.