Глава 10 · И наступило утро

На ведьме был красный сарафан — выполненное условие, символ торжественности и в то же время укор мне. Этот укор сквозил и во взгляде Бабы Яги, когда она подошла ко мне, не торопясь, тяжело опираясь на сучковатую палку. Я стояла, как гвоздями прибитая, когда она медленно приближалась, заставляя отвлечься от творящегося вокруг ужаса. Баба Яга остановилась напротив, скрюченная, ростом мне по грудь, и всё же бесконечно больше меня. Голова её была покрыта выцветшим красным платком.

Баба Яга медленно подняла свою палку… и ударила меня по плечу — не со зла, а деловито, сухо, так, что дыхание на миг сбилось.

— Кланясся бабушке! Бабушка на пир пришла, её приветствовать надобно!

Плечо принялось ныть, но как будто не от боли, а от тяжести, что клонила к земле. Я потёрла его обиженно — легче не стало.

— Баба Яга, честное слово, не до гостей мне сейчас. Вы посмотрите, во что поляна превратилась!

Ведьма окинула взглядом разорённую поляну перед теремом, вгляделась в Тёмный лес, затем немного подумала, пожамкала сморщенными губами и наконец решила:

— Кланясся бабушке! Ты говорила, коль сарафан красный добуду, так позовёшь меня ко столу. Вот она я, явилась. Так что зови, привечай да бабушку не обижай.

Это было смешно. Василиса Прекрасная, уставшая, грязная, мокрая после случая с Водяным, стояла перед нарядной Бабой Ягой и была готова расплакаться и нажаловаться на весь несправедливый мир. И то, что требовала ведьма, было так абсурдно, так нелепо, что… я внезапно подчинилась. Казалось, хуже, чем было, стать уже не могло.

— Доброго вечера, Бабушка Яга, костяная нога, — протянула я, кланяясь в пояс, и косы тяжёлыми канатами соскользнули со спины. стоило поклониться, и плечо вмиг перестало болеть. — Будь гостем добрым, проходи к огню нашему.

Пожарища сочились водой от растаившего льда.

— Отведай угощений наших.

Мясо догорало в кострах.

— Послушай музыку да песни весёлые.

Озеро молчало, превратившись в могилу, и туман, не сдерживаемый больше ничем, тянул щупальца к терему.

А Бабу Ягу ничуть не смутило. Она обвела взглядом это царство хаоса, и в её глазах не было ни жалости, ни удивления, лишь спокойное, почти профессиональное удовлетворение, будто она смотрела не на катастрофу, а на неправильно приготовленное, горькое как полынь зелье, которое всё же можно поправить. Яга с довольным видом пошамкала ртом, и страшный клык её заходил туда-сюда.

— Спасибо, девица-красавица! — отвечала она. — Отчего ж не искушать, отчего ж песен не послушать? Веди!

Сил удивляться происходящему не было, и я повела Бабу Ягу к озеру. Если хочется старушки свежим ядом подышать, кто ж ей указ? Она едва поспевала за мной, опираясь на палку, и иногда останавливалась, чтобы прокомментировать: «Ох, и хорош у вас шатёр!», «Ить, зайца кто-то загрыз да за собой не прибрал!», «Ишь, костёр какой у вас знатный был!» Увидела Ляньгуана, который снова вернул себе ноги и теперь стоял, вглядываясь в стену деревьев, за которыми скрылся Кощей, вся подобралась, в палку свою вцепилась.

— А-а-а, и ты здесь. Знамо-знамо, где беда, там и змея.

Ляньгуан обернулся медленно, с достоинством, склонился перед старой ведьмой.

— Приветствую тебя, ляо-цзуму, — пропел он. — Перед твоими знаниями этот ничтожный змей склоняет голову.

В его тоне и жесте было столько почтения, столько уважения, что я сама невольно прониклась торжественностью момента и потому особенно ждала ответа от русской ведьмы, но…

— Ты спину тут не гни! — строго прикрикнула на него Яга. — Вижу насквозь тебя, супостата. У-у-у, так и дала бы по хребтине, чтоб не мерил живое аршином!

Ляньгуан только улыбнулся, как улыбается покорный внук вздорной матери семейства.

— Мне жаль, что моё присутствие принесло вам печаль, ляо-цзуму.

Баба Яга замахала на него рукой, затрясла головой. Мне оставалось только смотреть то на одного, то на другого, предвкушая дипломатическую катастрофу и не в силах что-либо изменить. Оставалось только порадоваться, что прочие демоны скрылись, и грубостей русской бабушки им не досталось.

— Ступай. Ступай-ступай, не доводи бабушку до греха! Супостат чужеземный, привязался к костяному дураку нашему, как пиявка…

Я испуганно посмотрела на Ляньгуана, ожидая гнева, возмущения, стыда — хоть какой-то эмоции на его идеальном фарфоровом лице, но тот только улыбнулся и ещё раз поклонился вслед вздорной ведьме. а она уже шагала дальше, опираясь на свою палку, и под нос бранила и Кощея, и гостей, и мороков. Пришлось припустить почти бегом, чтобы нагнать её.

— За что вы с ним так, бабушка?

— Знамо, за что, — отвечала Баба Яга, не сбавляя темпа. Только и мелькала палка вперёд-назад. — Приехал судить-рядить. Токмо мы сами не лыком шиты, ежели надобно, сами Кощея и осудим, и поборем. И не нужна нам ихняя заморская… Нет, ты погляди! — прервала она себя. — Набедокурили отроки, глаза б мои не видели.

Баба Яга наконец дошла до озера, и туман обступил нас со всех сторон. Он щипал за руки, шею и кожу, впивался в неё, разъедал подобно кислоте. Я не могла удержаться, чтобы не чесать и не тереть несчастные свои руки и щёки, а Яга вглядывалась в поверхность озера и только качала головой.

— Тьфу, бестолочи, — в сердцах сплюнула она. — Ни ума, ни сердца, навертел, накрутил, а что вышло, сам и не понял. Мавок перетравил, кикимор перепугал и чего ради?

— Кто их перетравил?

— Знамо кто, — беспечно отозвалась Яга и сунула мне в руки палку. — Давай-ка, Василисушка, подсоби. Я заклинание читать буду, а ты огонь размешивай.

— Я, простите, что должна делать?

Но Баба Яга не ответила мне. Она принялась копошиться в широком красном поясе, который оказался полон потайных карманов. Она доставала оттуда щепотку чего-то мелкого, бросала в костёр и приплясывала с ноги на ногу, приговаривая:

— Зверобоя росток, бышидушника чуток, горицвета на глазок… Гори-гори ясно, чтобы не погасло. Дрёмы с ноготок, жар-цвета лепесток, звонца вершок. Гори, гори, огонь в ночи. Грыжная травка, гусиная лапка, корень золотой, зубной, завязной, марьин, громовый, винный, любовный… Гори!

Костёр, который погас было, заурчал, вознёсся к тёмному небу, взорвался искрами. Только теперь то был не тёпный красный огонь, а колдовской, сине-зелёный. Я вскрикнула, отшатнувшись от испуга, и горло моё откликнулось болью. Ляньгуан всё также стоял на месте, и в складках его ханьфу играли отсветы волшебного костра. Он как будто не следил за Бабой Ягой, а смотрел вперёд, в лес, но можно было поспорить, что он видит каждое движение, ловит каждое слово. А сама Баба Яга скакала с ноги на ногу, да с такой резвостью, какую в ней нельзя было и заподозрить. Отблески огня заложили глубокие тени в морщинах, густой краской выделили горбатый нос, и большую бородавку, и торчащий зуб. Руки со скрюченными пальцами разошлись в стороны, мелко тряслись, и вскоре я начала улавливать колдовской ритм движений.

— Мешай, Василисушка! Мешай! — взвыла Баба Яга, и я, не помня себя от яда, дыма и усталости, опустила палку Яги в кострище и принялась водить ею кругами. Языки пламени лизали мои пальцы, и от них было щекотно и чуть кололо, но вовсе не горячо, даже прохладно. Чесотка исчезла, словно выжженная, зато мышцы быстро налились усталостью, а я всё мешала, мешала, и не было видно тому края. Из костра повалил плотный дым, и пах он горечью трав, и лесом после дождя, и грибницами, перепачканными в земле, глиной и тиной, и перезрелыми ягодами — он пах Тёмным лесом в самом славном, самом правильном его смысле. Дым опадал, словно был слишком тяжелым для небес, и стелился по земле, а дальше я не видела, потому что не могла отвести взгляд от огня. Мне казалось, если отведу, так сразу упаду от усталости. Поэтому сжимала зубы и уговаривала себя: ещё круг, и ещё, и ещё.

— Ты чегой-то в костре палкой шурудишь? — звонкий насмешливый голос Бабы Яги вывел меня из ступора. Она словно захлопнула дверь между мирами, отсекая ночную волшбу от света дня.

— А? — я подняла тяжёлую голову, обвела слезящимися глазами поляну.

Занимался рассвет, и первые лучи солнца осветили печальное зрелище. Шатёр покосился, флаг на его верхушке висел грязной тряпкой, а под пологом более не виднелся уютный свет. Земля взрыта ногами и копытами, мокрая от растаявшего льда. Кое-где ледяные глыбы всё еще лежали, оплавившиеся, грязные от глины и пепла. Сухостой выгорел полностью и теперь на его месте чернело уродливое пожарище. Озеро покрывала серая мерзкая плёнка, рыбы плавали кверху брюхами, тут и там виднелись небольшие островки, и мне страшно было думать о том, что это на самом деле.

Зелёный туман исчез.

Вместо него над поляной висело грязно-серое марево, недвижимое и такое знакомое. Мы шли неторопливо бок о бок, царевна, которая никогда царевной не была, и старуха, которая была больше, чем старуха. Она тяжело опиралась на палку, а сарафан её, такой тревожный и торжественный ночью, теперь казался старым и потасканным, словно пустой артефакт.

— Заходите в терем, бабушка, — предложила я от всей души. — Пира не обещаю, но мы обязательно найдём, чем отблагодарить вас за помощь.

Баба Яга посмотрела, прищурившись, на высокое крыльцо и тяжёлую дверь, будто прислушивалась к тому, что происходило внутри, а потом цыкнула, покачала головой.

— Много дел тебя ждёт в тереме твоём и без старой ведуньи. Пойду я, у меня Васенька не кормлен, оболтус, — и она захромала прочь, но через несколько шагов обернулась, посмотрела на меня пронзительно. — Скоро свидимся, Василиса. Привечала ты меня сегодня, как следоват, так что и я тебя на ту сторону провожу чин по чину.

Развернулась и продолжила свой путь. Вошла в марево, и несколько секунд я ещё видела бледный мазок её сарафана, а потом он растворился в утреннем тумане, что горько пах дымом. А я стояла, как пригвожденная, с пониманием, что Яга всё про меня видела, и от слов её близкий мой конец казался особенно пугающим. С самой аварии я стремилась вернуть всё на круги своя, снова увидеть лунную дорожку, но тогда, на разорённой поляне, я впервые испугалась своей участи.

Ступени до тяжелой двери в терем казались бесконечными. Я, спотыкаясь о собственную тень, взбиралась на них, будто на эшафот. Последний рывок — и ладонь упирается в резное дерево. Ещё одно усилие, толчок плечом, и я внутри. Дверь захлопнулась, отсекая внешний мир глухим стуком. Осталось разобраться с миром внутренним.

В передней пахло деревом и воском, и по стенам вился расписной узор. В сенях собрались демоны: Джанахар что-то доказывал Вираджану, а тот мотал огромной тигриной головой. Ляньгуан, заметив в меня, молча отступил в сторону, чуть склонился и повёл рукой: проходи, мол, Василиса, добро пожаловать. Все взгляды были обращены на меня и я с болезненной ясностью почувствовала себя полноценной хозяйкой терема. Той, на кого будут смотреть и с кого будут спрашивать. Вернуться бы на месяц назад, сказать Кощею, что его бессмертные друзья будут почитать меня владычицей терема, так рассмеялся бы в лицо или заморозил за такую дерзость. А ты ж смотри, как всё повернулось.

Я была на самой грани того, чтобы провалиться в панику. Чтобы согнуться, сломаться, закричать или устроить истерику — одним словом сделать что-то, что делает нормальный человек, когда сталкивается с невыносимым. Но демоны были здесь, они смотрели на меня, и больше нельзя было спрятаться за образом нормальной тихой женщины. Я не столько осознавала головой, сколько чувствовала всем телом, что стоит мне споткнуться, и они сожрут меня. И учтивый прекрасный Ляньгуан будет первым.

— Где Рейнхарт? — спросила я устало, потирая лоб.

— В подвалах прячется от солнца, — ответил Вираджан. Он не скрывал своей неприязни ни к вампиру, ни ко мне, ни ко всему миру в целом.

— Он всех зайцев пожрал! Я ему счёт выставлю. За нанесение вреда экологии Тёмного леса.

Я снова обращалась к работе как к лучшему лекарству. Поэтому, задвинув сомнения в дальний угол, упёрла руки в бока, осмотрела сени и постные лица всех, кто в них находился. Я не была отважной, о нет. Наоборот, страх почти парализовал меня, и отгородиться от него стеной забот было для меня единственным выходом. Демоны, уставшие грязные мороки, одинокая русалка смотрели на меня в ответ и чего-то ждали. Нам всем нужно было тепло. Кто-то, кто улыбнулся бы и сказал, что жизнь продолжается. Но самым страшным было то, что во всём тереме некому было произнести этих слов.

Ещё секунда слабости, когда я всем существом хотела забиться в угол рядом с мавкой и ждать спасения. Всего секунда, и вот она уже позади. Выдох — вдох.

Кто-то же должен.

— Ну, не делайте такие лица. Жизнь продолжается, — заявила я, хлопая в ладоши. — Дорогие гости, от лица Кощеева царства приношу вам извинения за неудобства. Проходите в свои опочивальни, отдохните, наберитесь сил перед новыми совещаниями.

— Вираджан, Джанахар, друзья мои, — в ласковом зове Ляньгуана слышалось шипение змея, — проследуйте со мной. Не будем мешать гунян Василисе с её важными делами.

Я удовлетворенно кивнула с тем самым чувством, с каким родитель отправляет детей в свою комнату.

В терем вернулась всего одна кухарка, и то потому, что она всю жизнь провела бок о бок с Кощеем и нарушение привычек пугало её больше, чем какой-то там туман. Она растопила печи, замесила тесто и быстро передвигалась между шестками и столом, чистила, резала, добавляла, отправляла в жаркое устье печей и снова принималась строгать.

— Доброго денёчка вам, Василиса Петровна, — отозвалась она. Обернулась, коротко поклонилась и тут же с выражением лица «извините уж, на нас, бабах, всё держится, знаете же» кинулась справляться с тестом, которое уже подняло крышку горшка. — Вы уж простите меня, неумёху, токмо трапезничать чуть опосля будем. Не успеваю ничего одна.

— Не торопитесь, я завтракать не хочу, — я вымученно улыбнулась. — Кусок в горло не лезет. Но вот наших гостей нужно будет угостить. Проголодались они от впечатлений ночных, — скрыть яд в голосе не удалось, уж больно низкого мнения я была о послах после прошедшей ночи.

— Всё будет сделано, Василиса Петровна. Уж не посрамлю терем.

— Спасибо, Гориня. Я тебе мороков в помощь направлю, чтоб без дела не сидели.

Пообещала и пошла дальше, туда, где тесными кучками сидели русалки. Они пересохли, и теперь волосы их топорщились пушистыми паклями, а кожа начала трескаться. Они тяжело дышали и много пили. Среди них сидел и Водяной, рыхлый, сине-зелёный, похожий на гору протухших водорослей. Услышав мои шаги, он разлепил морщинистые веки и посмотрел на меня.

— Глубыня?

От короткого вопроса этого стыло сердце — Глубыни, который сам себя звал Свеном, в тереме не было. Мне не хотелось думать о том, что он погиб в озере, а вместе с ним и его наивные мечты о драккарах и новых коктейлях. Кажется, те, что он готовил на озере, понравились гостям, особенно Вираджану, даром, что у него пасть.

— Найдём мы Глубыню, не переживайте, — строго сказала я скорее самой себе, нежели старому Водяному. — Вы лучше о себе позаботьтесь. Вон, трещинами весь покрылся.

В этот момент от стайки мавок, что жались друг к другу, отделилась одна, с бледной кожей, длинными чёрными волосами и серьезным личиком, с которого на меня смотрели мутные русалочьи глаза. Рубаха высохла и больше не облегала изгибы девичьего тела, отчего она скорее напоминала привидение, нежели водного духа.

— Василиса Петровна, я Ждана, — сообщила она мне весомо, как будто это должно было мне что-то объяснить. — Ну, староста тюрьмы… Кривель. Говорил, возможно, обо мне.

Узнавание щёлкнуло в моём воспалённом мозгу с сухим щелчком, и наконец совместило пересохшую мавку с другой, мокрой, весёлой, той самой, что требовала бусики за свидание.

— Ждана! Да, конечно, Кривель упоминал о тебе.

— Правда? — она распахнула страшные белёсые глаза, а потом поняла, что её восторг неуместен, и смутилась. — Василиса Петровна, тяжко нам без водицы. Те, что постарше, хорошо держатся, а молоденькие совсем захворали. В воде же сама суть наша, без неё мы погибаем.

Я потёрла лоб, будто это могло помочь мне соображать быстрее. Не помогло, конечно. В озеро мавкам было нельзя. По крайней мере, до личной экспертизы Кощея. С центральным водопроводом у него были проблемы и обеспечить личной ванной каждую из русалок не получилось бы. Можно было бы определить очерёдность и купать мавок друг за дружкой, но идея эта была не лучше, чем стрелять в комаров из дробовика.

— Может быть, поблизости есть пруд? Ещё озеро? Что-то, где мы вам могли бы организовать временный лагерь беженцев?

— Чрез лес течёт река Смородина. Только тамошние русалки не любят нас, кощеевых. Они считают нас зажравшимися княжьими болотницами. Сидим, мол, при княжем тереме, в тепле да богатстве, носы задрали. А они на вольной Смородине — истинная нежить, последние хранительницы дикой волшбы, — Ждана презрительно фыркнула.

А я вдруг посмотрела на наше озеро совсем по-другому. И ведь действительно, разливалось оно до самых пяток Кощея, на его берегу царевичи сражались с тёмный царём за своих невест, он сам порой вглядывался в его глубины, нет-нет, да перемолвится с иной мавкой словом, да и топились в озере не простые девки, а только те, кто добрался до сердца Кощеева царства, в том числе пленные царевны. Вот и получалось, что озеро наше своего рода элитный район для русалок и прочей нечисти.

— Отличная идея, — я подбадривающе похлопала мавку по плечу. Кожа у неё оказалась сухой, как пергамент, и тут же с противным шорохом отошла лоскутом под моими пальцами, обнажая другую, голубую кожу. Я отшатнулась с неосознанным, животным омерзением и тут попыталась пригладить лоскут обратно. — Это вот… под-подержите, пожалуйста. Отвалилось. Так вот, идея со Смородиной очень хороша. Я сейчас же отправлю мороков к тем мавкам с требованием предоставить вам убежище. Думаю, мы договоримся.

— Спасибо, Василиса Петровна, за доброту вашу и участие, — от всей души сказала Ждана. Её жаркая благодарность застала меня врасплох. — Без вас дюже скверно бы нам было. Токмо есть у меня ещё вопрос…

— Какой? — спросила я, готовая, что опять придётся решать административные вопросы.

Ждана помолчала, собираясь с силами.

— А Кривель не вернулся ещё? — запнулась. — Я давеча была с ним чересчур строга, а теперь вот его нет нигде…

— Не волнуйся, он же с Кощеем. А тот своих людей в обиду не даст. Вытащит, — голос мой звучал куда более уверенно, чем я была на самом деле.

— Правда? Думаете, вернётся?

— Конечно. Он тебе надоесть успеет. А пока тебе придётся собраться и побыть сильной. Я велю принести вам воды, но не уверена, что на всех хватит мороков. Возможно, самим к колодцу ходить придётся. Справитесь? — спросила я, и мавка, сведя к переносице брови, кивнула. — Вот и славно. И это… Прости за плечо.

В комнату заглянул Шаркунь. В лучах утреннего света стало заметно, как сильно пострадала от яда его шкура, но он не жаловался.

— Василиса Петровна, ваша помощь надобна, — Шаркунь выглядел встревоженным. — У царевен беда.

Я едва не застонала. Как бы Кощей ни относился к своим «трофеям», я считала нас ответственными за их жизни. И мысль о том, что они пострадали под нашей — мод моей — защитой, по-настоящему встревожила меня. Я торопилась за Шаркунем по комнатам и лестницам, на ходу раздавая распоряжения встречным морокам: «Наберите воды мавкам!», «Ступай Горине на помощь!», «Проверь, как там послы!» В тереме царило нездоровое оживление, какое бывает после происшествий. Все устали и нуждались в отдыхе, но продолжали помогать, чистить, разбирать и выполнять мои задачи, которыми я щедро сыпала направо и налево.

На этаже, что Кощей отдал под мои комнаты, стояла вязкая тишина. Я влетела в неё, будто в желе, и остановилась. В воздухе пахло горечью, железом и чем-то мерзким. Откуда-то издалека доносились всхлипы, и я их слышала на самом краю сознания. Голова моя загудела, уши заложило. Словно во сне я ступала по досчатому полу, залитому чем-то чёрным. Чернильные ручейки текли по половицам, впитывались в зазоры между ними и вели к трём морокам, что лежали у самой двери моей опочивальни. Холодный свет утреннего солнца заливал горницу, безжалостно очерчивая каждую деталь, делая её будничной, а оттого особенно невыносимой.

Из груди вырвался рваный выдох. К горлу подкатила тошнота. Я с ужасом поняла, что никогда ещё не видела мёртвых существ вот так, во всём откровенном уродстве смерти.

— Что с ними случилось? — непослушные губы едва шевелились.

— Им кто-то глотки порезал, — мрачно отвечал Шаркунь.

— Царевны⁈ — ахнула я. В груди стало тесно, и я потерла её сквозь плотное платье.

— Помилуйте, Василиса Петровна! — сквозь усталость пробивалась почти дружеская укоризна. — Царевны сидят, в опочивальне вашей запершись, ни живы ни мертвы. Почти все.

— Как это — почти?

Шаркунь отвёл взгляд, помялся. Зачем-то поправил носком сапога из мягкой кожи руку поверженного морока.

— Одна пропала. Вы помните её, чаю. Златославой звали. Мороки эти охраняли царевен, и когда Златослава вышла из опочивальни, пошли вместе с ней. Никто не возвернулся.

Я кивнула так, будто ожидала этого, в то время как шум в голове становился всё сильнее. Златослава, милая хрупкая царевна, похожая на рассветный луч, что случайно забрёл в Кощеево царство. Она тянулась к Кощею, как звонкий ручеёк неумолимо стекает к тёмному омуту. А его отказ, казалось, разбил ей сердце. С высоты собственного положения я посчитала, что это к лучшему: вот приедет царевич, и увезёт её подальше от холодных глаз, — да только не дождалась Златослава своего царевича, получается.

— Как думаешь, этот туман… Это всё было из-за Златославы? Чтобы украсть её? — спросила я у морока. Тот пожал плечами.

— Уж не ведаю, Василиса Петровна. Да только следов её во всём тереме не сыскать. Как сквозь землю провалилась.

Именно тогда оно появилось — не чувство, а почти физический груз. Будто невидимый великан взгромоздил мне на плечи глыбу чёрного гранита. Воздуха снова не хватало. Справиться одной? Бред. Но отступить — значило обрушить эту глыбу на всех, кто смотрел на меня снизу вверх. Рядом стоял Шаркунь. Он тоже изменился, как и Кривель, только стал не могучим и крепким, а ловким и тонким, словно разбойник, и улыбка его была хитрой и наглой. Вот только тогда, в горнице перед моими покоями, он не улыбался, а смотрел выжидательно, тревожно и ждал моего решения. Я бросила взгляд за его плечо в окно, откуда было видно Тёмный лес и поле, что лежало перед ним. Вот сейчас, сейчас из-за деревьев покажется знакомый силуэт Кощея, высокий, несущий с собой леденящий порядок, и можно будет, наконец, выдохнуть, передать ему эту каменную тяжесть.

Тщетно. Поле оставалось тёмным и пустым.

— Так, — выдавила я. Голос показался чужим. — Ладно. Хорошо, — бессмысленные слова были мантрой, гвоздями, которыми я пыталась прибить к полу расползающуюся панику. Дело. Нужно было дело. — Тела… осмотрены? — спросила я и сама услышала в тоне знакомый казённый оттенок. Это был тот самый голос с совещаний, за которым так удобно прятать отчаяние.

Шаркунь смущённо покосился на трупы.

— Не… не совсем. Мы и не знаем, как это правильно.

— Правильно — это составить протокол, — отрезала я, и от этой простой, чёткой задачи стало чуть легче. — Опиши всё. Позы, раны, следы вокруг. Всё, что видишь. Потом уберите их и отмойте пол. Нечего тут… нечего.

— Добро, Василиса Петровна, — протянул Шаркунь, и с лица его исчезло напряжение от того, что наконец кто-то принял решение и рассказал, что делать. — А сжечь потом можно?

— Зачем? — с недоумением спросила я.

— Ну как же… Положено так.

— Тогда делай, что положено, — я повернулась было ко входу в свою опочивальню, но в последний момент остановилась, поддавшись слабости. — Шаркунь, пока Кривеля нет, ты можешь на себя взять всё это… с мороками?

И тут же мысленно обругала себя. Идиотка! Они все — мороки, русалки, люди — смотрели на меня и ждали, что я решу их проблемы, что я знаю, как нам всем быть. В их глазах я была скалой, а скалы не просят их немножко подпереть. Я посмотрела на Шаркуня, ожидая, что в его глазах появится отвращение, презрение к слабой бабе. Но морок с готовностью подобрался и вид стал иметь оживленный, почти лихой.

— Сделаем, Василиса Петровна. Вы уж не извольте волноваться.

И Шаркунь ушёл за подмогой, непривычно высокий и лёгкий, а я смотрела ему вслед, и дельных мыслей в голове не было, только странное щемящее чувство благодарности.

Я толкнула дверь и вошла в знакомую опочивальню. Царевны сбились в стайку у моей кровати и дружно подняли головы, когда я открыла дверь. Точно испуганные овечки. Без Златославы их было пять. Центром их оставалась Марья, это было видно по её взгляду и по тому, как она держала спину и голову, как другие девушки жались к ней. Она была царицей этого маленького общества. Девицы смотрели на меня испуганно, так, словно я была не защитницей, а новой, ещё более изощрённой напастью, и только Марья встретила меня открытым, даже вызывающим взглядом. Несколько секунд мы просто изучали друг друга, словно между нами выросла непреодолимая стена — я по сторону нави, она по сторону жизни.

— Доброе утро, дамы, — я первой нарушила молчание. Прошла в комнату, взяла со стола ненужный кусок бересты и бросила огнезмейке. Та впилась в бесполезную вещь зубками и спустя несколько секунд загорелась весёлым огнём. — Как вы себя чувствуете? Никто не отравился?

— Где Златослава? — без предисловий начала Марья. Она не просто спрашивала — она требовала ответа.

— Отличный вопрос, — сказала я, отбрасывая показную вежливость. Тон мой стал плоским, казённым. — Вы были последними, кто её видел. Не считая мёртвых мороков.

«Мёртвых?» — выдохнули две царевны, испуганно переглянулись, прижались ближе друг к другу.

— Что у вас случилось? — строго спросила я.

— Мороки привели нас сюда, не соизволив ничего объяснить. Сказали только, что таков приказ Василисы Петровны, — взгляд Марьи обжёг меня презрением. — Златослава места не могла себе сыскать. Всё маялась, из угла в угол ходила, а потом стала умолять её выпустить. Мол, хозяйка зовёт её и воспротивиться никак нельзя, — она многозначительно замолчала.

Я знала одно: Златославу никто из моих людей не звал. В то время мы бегали по поляне и пытались спасти жителей Кощеева царства. У нас не было ни сил, ни времени играть в странные игры с царевнами.

— И что дальше?

— Видеть её мучения сил наших не хватило. И тогда мы разрешили ей выйти, — ответила Марья. — В охранении мороков Кощеевых, конечно.

Я выдохнула, устало присела на край стола. Взгляд упал на подол платья. Некогда он был тёмно-зеленый, с цветами тонкой вышивки и драгоценными камнями. Сейчас же подол перепачкался, вытерся, порвался. Казалось, после прошедшей ночи я сама перепачкалась и испортилась.

— От вас требовалось немного, — начало речи было медленным, как будто губы онемели, а слова давались с трудом. — Забраться ко мне, запереться и ждать. Сидеть в уютной комнате, пока мы ползали в грязи, спасая умирающих русалок! — голос стал громче. Я теперь смотрела на царевен прямо, не скрывая гнева. — Но вы решили отпустить царевну погулять по отравленному терему? Пока вокруг творится кошмар?

Марья вскинула голову.

— Нет нашей вины, что мы тут оказалась. Что Златослава потеряла благоразумие. В том вина только Кощея злодейского.

В висках застучало. Всё внутри сжалось в раскалённый, колкий ком. Комната поплыла, и я впилась пальцами в край стола, чтобы не швырнуть в этих кукол вазочку с серебряными цветами. Девушки сами перепугались, дергали Марью за рукав, шептали ей что-то, а она молча прожигала меня осуждающим взглядом. Наверняка я выглядела не лучше.

— Это так ты себя оправдываешь? Раз оказалась в тереме Кощея, так глупости можно творить? — прорычала я, не помня себя от гнева. — Ты человек, чёрт бы тебя побрал. И ты несёшь ответственность… Каждая из вас несёт ответственность за свои поступки! Нет здесь батьки, или царевича, или иного дурака, кто будет отвечать за ваши ошибки. Златослава вышла из комнаты и больше не вернулась — вот её цена. Готовы ли вы принять свою цену за то, что не уберегли её? — во рту стало горько, и я выплюнула: — Ни к чему вы не готовы.

Это было жестоко. Царевны не были виноваты что выросли в своё время и своей культуре, они несли своё бремя, что ничуть не легче моего, но слова, злые и жгучие, сорвались с языка против воли и повисли в воздухе, словно отравленные пары. Обратно их было не забрать, да мне и не хотелось. Ноги оказались деревянными, когда я оттолкнулась от стола, но я упорно передвигала их, добравшись наконец до двери. Дверная ручка показалась невыносимо холодной, словно вырезанной изо льда.

— Мороки отведут вас обратно в темницы. Там сейчас безопаснее всего. Ждите своих принцев, — голос стал глухим, безжизненным. — И вам снова не придётся ничего решать.

Я вышла, аккуратно притворив дверь.

И тут же застыла. На меня уставились мороки, которые устроили в комнате что-то среднее между работой опергруппы и пикником. Одни сидели на корточках вокруг тел, что-то отмечали в «Эх, Яблочках» или на бересте. Другой морок примастился на высоком стуле и зарисовывал сцену преступления углём на дощечке — ни дать ни взять криминальный журналист. Третий отпустил руку мёртвого товарища, и та с неприличным стуком упала на пол. Ещё один стоял в стороне и наблюдал за работами, потягивая что-то горячее из кружки.

— Здравыми буде, Василиса Петровна! — хором поприветствовали они меня. Я икнула от неожиданности.

— И вам здравствуйте, товарищи следователи. Как работа идёт?

— Своим чередом да идёт.

— Я тут пройду по краю, не помешаю?

— Так проходите, Василиса Петровна! Токмо не наступите в лужу. И за подолом следите — испачкаетесь.

Это был самый душевный совет, который я слышала за последние сутки.

Терем оправлялся от полученных ран. Мороки бегали по лестницам и скрытым коридорам, откуда-то взялись кикиморы, зелёные, лохматые, они поливали русалок из ковшиков и пели нестройные песни, но между делом старались жаться к комнате Ляньгуаня. Я строго шикнула на них, строго посулив: кто гостя побеспокоит, того отправлю обратно на болото. По первому этажу тоскливо шастало одноглазое Лихо: оно было у Горини на посылках. При виде меня оно вздохнуло долго и печально и пошло дальше. Из кухни же тянуло ароматом хлеба и похлёбки, и запахи эти были тёплыми и какими-то домашними. По лестнице прошествовала вереница царевен: мороки вели их обратно в темницы. На меня никто не смотрел.

Обнаружив вдруг, что терем живёт и дышит и без моих приказов, я вдруг почувствовала неподъёмную усталость, словно воображаемый камень на моих плечах стал в разы тяжелее. Ноги подкосились, и я бы упала, если бы не прижалась плечом к стене. Мне нужен был отдых, но мою собственную опочивальню заняли кикиморы, которые наводили там порядок. Мелькнула мысль: может, найти комнаты Кощея? Свернуться в его кресле у камина и так уснуть в надежде, что хозяин меня не выгонит.

— Ваш вид заставляет беспокоиться о вашем благополучии, гунян Василиса.

Ласковый нежный голос коснулся моего слуха. Я подняла голову — она весила, как булыжник — и увидела Ляньгуана. Он стоял в дверях своих покоев — невозмутимый, безупречный, сияющий в полумраке коридора, как дорогая фарфоровая безделушка на полке разгромленной лавки. Руки, как всегда, были спрятаны в широких рукавах, голову он склонил набок, и в этой позе было что-то от настороженной, очень красивой птицы.

— Всё в порядке, — я неопределённо махнула рукой и заставила себя отлепиться от стены. — Мне нужно только отдохнуть…

— Это мудрое решение. Могу предложить вам свою помощь?

— Нет, что вы, — я даже улыбнулась и даже сделала шаг, но покачнулась.

Ляньгуан в мгновение оказался рядом. Его руки, на удивление сильные и твёрдые, подхватили под локти. Меня окутал его запах — сандал, мокрый сланец, сладковатый османтус. Он вползал в лёгкие, вытеснял воздух, туманил сознание. Сопротивляться было не просто трудно — бессмысленно.

— Я не могу вас тут оставить… Мой долг… благородства…да и просто человеческое… — слова обрывками достигали моего разума, не складываясь во что-то осмысленное.

Дверь бесшумно распахнулась, выпустив волну странного воздуха — тёплого, пряного, с дымком благовоний. Внутри солнечные лучи резали полумрак, выхватывая диковинные ковры и огромную деревянную кровать, покрытую перинами невероятной мягкости. Я, кажется, жалобно пискнула, пытаясь найти отговорку, почему мне нельзя рухнуть туда лицом вниз.

— В чём дело, гунян? У вас есть причины мне не доверять?

Причины были. Целая куча. Гора причин. Но они лежали где-то за толстым стеклом тумана в голове. Достать их было невозможно, да и не хотелось. В конце концов, я забыла, зачем вообще сопротивляться. Я так старалась, я противостояла послам, и Кощею, и туману, и бытовому хаосу. Разве я не заслужила минутной передышки? Хоть капли сострадания? Эта кровать манила не мягкостью, а забвением. Возможностью утонуть и не просыпаться вечность.

— Вот так, — ласково говорил Луньгуан, сжимая мои пальцы в своих, — позвольте вам помочь…

Помощь — мне так её не хватало. Просто чтобы кто-то протянул наконец руку и разделил ношу со мной. Хотя бы просто побыл рядом и подержал за руку, как это делал Ляньгуан. В конце концов, я была просто человеком.

— Василиса Петровна! — окрик раскалённым ножом проник в затуманенное сознание. Я медленно обернулась. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы узнать морока передо мной.

— Шаркунь?

— Там это… помощь ваша требуется!

Сладкий аромат османтуса стал ещё плотнее, практически удушливым.

— Гунян Василисе требуется отдых, — строго сказал Ляньгуан тоном, каким врач разговаривает с непонятливым пациентом. — Уверен, вы справитесь сами с тем… что бы у вас там ни было.

Шаркунь мотнул рогатой головой.

— Дело обождать никак не может, Василиса Петровна. Очень срочное.

Что-то тёплое и нежное внутри сжалось от разочарования. К нему примешивалась горькая обида на несправедливость мира: неужели я не заслужила отдыха, и этих поддерживающих рук, и хоть немного сочувствия? Возвращаться в реальность было не просто неприятно — больно. По плечам и спине разлилось онемение, тело воспротивилось, когда я оттолкнулась от Ляньгуана и шагнула к Шаркуню. Белый Змей протянул ко мне руки, будто умолял остаться, но я не имела права на слабость. Мысль отравленной стрелой впилась в саму суть меня: «Кощея нет. И если не я, то никто», — поэтому я подошла к Шаркуню и даже попробовала изобразить бодрый голос:

— Ну, что случилось?

— Гунян… — тягучий голос Ляньгуана казался шёлковой лентой, что затягивалась вокруг моих рук.

— Прощения просим, токмо никак отпустить Василису Петровну не можно, — отвечал Шаркунь неожиданно резко. Никогда не замечала в нём такого непочтения. — Разрешите откланяться, барин.

Шаркунь не спрашивал разрешения. Он обхватил моё предплечье шершавой лапой и повлёк прочь. Я сделала шаг за ним, потом ещё один, чувствуя, как с каждым сантиметром меня покидает та мнимая теплота. Возвращаться обратно в холод, ответственность, боль было словно отодрать нежную корочку со свежей раны. И не то, чтобы становилось легче: усталость навалилась всей своей свинцовой тяжестью. Но исчезло тошнотворное чувство, будто в череп залили тёплый, сладкий сироп, в котором тонут мысли. Мир снова стал резким, угловатым и моим, пусть даже полным своих ужасов.

— Что случилось-то, Шаркунь? — спросила я, когда почувствовала себя лучше. Мы спускались в темницы, и морок неловко поддерживал меня под локоть, не давая свалиться картофельным мешком ему под ноги. Там, в темницах, томились царевны, и в груди проснулось беспокойство за них: не поэтому ли он меня позвал?

— Вы простите меня, Василиса Петровна, за обман безыскусный, — пробормотал Шаркунь, помогая преодолеть последние ступени. — Токмо нет у нас дел неотложных. Мы с мужиками подумали и решили… Пока батюшки Кощея нет, то лучше вам с нами. Под нашим присмотром, значится.

Я нахмурилась, не понимая, о чём он говорит. Шаркунь провёл меня по освещённому коридору мимо камер прямиком в караульную. Стоило ему открыть дверь, и мне обдало теплом, и запахом еды, и тем особым морочьим духом, какой не вывести никакими средствами. Караульная была битком набита мороками. В углу пыхала жаром невысокая обмазанная печь, и за металлической дверцей плясали красные языки огня. Сами кощеевы слуги собрались за низким столом, полным простой, но сытной еды: Гориня уж расстаралась на славу. Мороки ели прямо руками, громко разговаривали и смеялись низким каркающим смехом.

— Дайте место Василисы Петровне! — сходу закричал Шаркунь, расталкивая товарищей плечом. — Ну же, пропустите. Дайте же ей стул. Не видите, еле стоит человек.

При моём появлении гул на секунду стих, а потом вспыхнул с новой силой:

— Василиса Петровна! Идите к нам!

— Подвинься, говорят тебе, дай матушке сесть!

— Смотрите, Василиса Петровна, какие отчёты я в Яблочке сделал! — это был Боня. Он тоже изменился: не вырос, но потерял шерсть и стал больше походить на человека, разве что уж больно краснокожего, зато трогательные кудряшки и треснутые очки никуда не делись.

— Отвали, Боня, не видишь, Василиса Петровна с прошлого дня ничего не ела!

— Я позже всё посмотрю, — пообещала я, проводя пальцами по горячей щеке Бони, и тут же мороки оттеснили его от меня.

Мне нашёлся и стул, и даже отдельный небольшой стол, который установили в углу, поближе к печи. На нём мгновенно материализовалась дымящаяся миска каши с масляной лужицей и кружка сбитня, от которого валил пар. Я машинально отломила кусок хлеба, сунула в рот, и только тогда поняла, как же сильно я проголодалась. Я ела кашу с маслом, пила горячий сбитень и слушала, как вокруг кипят споры: «…а я говорю, туман этот — чистой воды злодеяние!», «…да Кривель-то с батюшкой, им хоть бы хны!», «…три морока, представляешь, как скотину…». Голоса гудели, как рой в улье, и этот гул, смешиваясь с жаром от печи, начинал усыплять. Я решила, что не будет ничего страшного, если опустить на стол и закрыть глаза всего на пять минут. Дерево было тёплым, шершавым. Ещё какое-то время до меня долетали обрывки фраз, и я смутно улыбалась, купаясь в этом простом чувстве безопасности. Потом милосердная тьма накрыла меня с головой, и я ей больше не сопротивлялась.