Глава XIII. Тени на карнавале

В то утро Ольжана на одну половину состояла из солёного морского воздуха, а на другую – из фруктов и сладостей, купленных у лавочников. Она чувствовала себя такой беззаботной и юной, какой не чувствовала уже давно. И даже не беспокоилась, что выглядела неуклюжей деревенщиной, – настолько её всё восхищало.

Мореника и Якша привели её в порт. Ольжана нагулялась вдоль торговых рядов и насмотрелась на корабли, хлопающие спущенными парусами. Солнце бликовало на морской глади. Кричали чайки, кружащие над большой водой. Мореника ходила с Ольжаной под руку, как давняя приятельница, и болтала без умолку – а Якша всё больше молчал и бросал скучающие взгляды. Но даже это не портило настроения Ольжаны – Якша был сам виноват, если всюду плёлся за Мореникой и скучал в Ольжанином обществе; в конце концов, она не обязывалась его развлекать.

Внутри сладко трепетало от пёстрой красоты. Волны с шипением разбивались о деревянную пристань, а корабли манили в путешествия – для полного счастья Ольжане не хватало только Лале. Она обнаружила, что отвыкла быть без него, и охотно поговорила бы с ним и про рынок, и про море, и про дальние страны. Хотя признавала: Лале нужно отдохнуть от неё. Да и в целом – отдохнуть, а не шататься по солнцу.

Устав, они втроём устроились на пристани. Мореника юрко забралась на перевёрнутую бочку и теперь сидела, сбросив обувь и поглаживая натёртую ступню: на щиколотке – бренчащий браслет. Так же поступил Якша – сел, скрестив ноги, – а Ольжана постеснялась залезать на бочку. Она понимала, что у неё не получится сделать это так ловко, – к тому же вдруг сломает?.. Поэтому просто прислонилась к бочке спиной и опёрлась на неё руками.

Ольжана смотрела на горизонт и наслаждалась тем, как ветер шевелил её кудри, – казалось, что вокруг только солнце, и соль, и благодать. Ей хотелось сохранить это ощущение – положить его, как драгоценность, в шкатулку – и вспоминать об этом дне, когда снова пустится в бега. Она любовалась округой и вежливо поддакивала Моренике. Из её рассказов Ольжана узнала, что сама Мореника превращается в ящерицу, карнавал сегодняшним вечером будет чудо, а первую красавицу города зовут панна Симонетта и она – юная золотоволосая чародейка из савайарского рода… Мореника щебетала про эти роды, и про подготовку к празднику, и про тачератских купцов – Ольжане нравилось её слушать, но ответить было почти нечего. К счастью, для поддержания беседы Моренике хватало её кивков, вопросов и горящих глаз.

И рассказывая обо всём на свете, Мореника ни разу не упомянула, какие отношения связывали её с Лале, а Ольжана и не спрашивала. Она решила, что ей ни к чему такие подробности, – только душу травить. Будь она башильером, то не преминула бы влюбиться в Моренику и, постоянно сравнивая, тяготилась бы путешествием с такой, как она сама. Ольжана ведь то навязчивая и опекающая, как квохающая тётушка из деревни, то – по-детски восторженная и несведущая во многих вещах… Конечно, ей хотелось быть другой. Но она гнала эти мысли: нет, сегодня её не расстроит и это.

Они вернулись к Мастерской после полудня: Мореника сказала, что нужно немного отдохнуть, а после – уже собираться на карнавал. У Ольжаны зудели ноги, и ей хотелось только умыться и рухнуть на свою роскошную кровать с периной – но у Мастерской она увидела Лале. По-прежнему в сутане – («Длани, и не жарко ему вечно в чёрном?..) – он сидел на скамье и смотрел на прыгающих по площади голубей. В груди защекотало, губы сами расплылись в улыбке, и первым желанием Ольжаны было подбежать к нему и рассказать о сегодняшнем утре – но она жёстко себя одёрнула. Спросила себя, совсем ли она дурная и с чего решила, что Лале любопытна такая болтовня?..

Заметив их, Лале поднялся и подбрёл к башне. Сейчас он ходил без трости – отдохнул, наверное.

– Сидишь грустишь? – спросила Мореника со смехом. – Или прячешься от пана Авро – он и тебя замучил калифовой войной?

Лале улыбнулся.

– Нет. – Привычным движением погладил переносицу. Кусок колдовской кожи, который наложила Мореника, потемнел и начал отторгаться. – Жду вас. Не против, если я украду госпожу Ольжану?

Мореника махнула рукой с нефритовым браслетом.

– Ольжана, крадись. – Лукаво сощурилась. – У вас секретики?

– Какое там. – Лале вздохнул. – Хочу показать госпоже Ольжане площадь Скульптур, пока вы не увлекли её на карнавал, панна. Вы ведь не ходили туда?.. Славно. Госпожа Ольжана спрашивала у меня о ней, а ещё на той площади есть чудная базилика Перста Иезиля, и я думал…

– Не продолжай. – Мореника усмехнулась. Глянула на Ольжану: – Если будешь позволять ему рассказывать про все базилики на пути, пропустишь и этот карнавал, и следующий, и ещё через год.

Ольжана не помнила, чтобы спрашивала Лале про площадь или базилику, но кивнула. Притворилась, что совсем не устала, и дождалась, пока Мореника и Якша – такой же кислолицый, как и раньше, – не скрылись в Мастерской.

Она повернулась к Лале.

– Вы тоже соскучились? – пошутила и тут же мысленно хлопнула себя по лбу. Знала ведь, что Лале такое не оценит.

Но казалось, он едва её услышал.

– Что? – Он смотрел на двери, закрывшиеся за чародеями.

Вопрос Ольжаны будто вырвал его из собственных мыслей – Лале повернулся, и она быстро сказала:

– Ничего. А что за пло…

– Идёмте. – Лале сделал приглашающий жест – прочь от Мастерской.

Взгляд у него стал задумчивым и тревожным. Ольжана удивилась: похоже, не в площади дело и у них и правда были общие тайны.

– Пожалуйста, скорее. – Он протянул к ней руку, точно подгонял или направлял. Может, даже хотел коснуться её локтя для убедительности, но не коснулся.

Ольжана некстати вспомнила, что Лале уже дотрагивался до неё. Время от времени помогал ей забраться в кибитку – из вежливости. Касался её при встрече с братьями-башильерами – чтобы обратить её внимание и чтобы провести брата Амори. А в последний раз – совсем недавно, после нападения чудовища: тогда он предложил Ольжане опереться на него.

В горле запершило. Как же это жалко, осознала Ольжана, – благоговейно вспоминать, сколько её, взрослую молодую женщину, чародейку двух дворов, мимоходом держал за руку монах. Чай, не шестнадцать лет, чтобы цепляться за такие случайности и видеть в них нечто большее.

– Да, конечно. – Она сдержанно кивнула. Ни слова больше не сказала, пока Лале не отвёл её в переулки за Мастерской – очевидно, говорить на крыльце ему было неудобно.

Переулки оказались такими узкими, что Лале не мог идти с Ольжаной рядом. Ему пришлось пропустить её вперёд, а ей – слушать его из-за спины.

– Я никогда не видел, как вы превращаетесь, – начал Лале серьёзно и тихо, а Ольжана думала лишь о том, что, когда она замедляла шаг, его дыхание щекотало ей шею. – Поэтому спрошу вас сам.

Она оторвала взгляд от мощёной дороги и рассеянно посмотрела на балкончики двух домов, стоявших напротив друг друга. Увитые цветами, балкончики едва не соприкасались ажурными ограждениями.

– Вы всегда обращаетесь с первой попытки?

– В каком смысле? – Ольжана резко обернулась. Момент сразу потерял всё очарование. – За кого вы меня принимаете? Может, я и не самая сильная колдунья…

– Простите, – пробормотал Лале. – Я не хотел вас обидеть.

Ольжане стало невыносимо смотреть ему в глаза – слишком близко и слишком смущающе. Поэтому она вновь уставилась на балкончики.

– …но это не значит, – продолжила, скрестив руки на груди, – что я перекидываюсь с попеременным успехом.

– Ольжана…

Снова – без «госпожи». Редкость в их беседах. Сердце у Ольжаны сладко и тоскливо ёкнуло – захотелось, чтобы Лале ещё раз назвал её по имени так торопливо, растерянно и с отголоском странной заботы.

– Не обижайтесь, – попросил он, – но мне нужно понять. Как высоко вы можете взлететь в птичьем теле? И как быстро?

Да что ж такое!..

– Зачем вы это спрашиваете? – буркнула Ольжана. – Я вам говорила, что мои крылья не самые резвые.

Вместо ответа Лале только мотнул головой – потом, мол.

Они вывернули на людную площадь. Солнце, гомон, брызги фонтанов – и мраморные скульптуры повсюду, где только останавливался взгляд. Ольжана восхищённо вздохнула.

– Говорят, в Тачерате тысячи скульптур, и в каждой – щепоть колдовства пана Авро. – Лале сощурился. Добавил шёпотом: – Не то чтобы это было нам на руку.

– То есть? – Ольжана рассматривала мраморного юношу на колеснице, возле которого торговки продавали цветы. – Они нас слышат?

– Кто знает? – Лале коротко пожал плечами. – Но я не возьмусь утверждать, что это не так.

Ольжана обернулась через плечо.

– Зачем же вы сюда меня привели? – «Если, – добавила мысленно, – желаете говорить без посторонних ушей».

– Ну как вам сказать. – Он махнул в сторону базилики на противоположной стороне площади, предлагая идти дальше. – Во-первых, это место первым пришло мне на ум. О нём вы точно могли бы спрашивать, и сама панна Мореника считает его стоящим внимания. А во-вторых… – Понизил голос, приблизился к уху Ольжаны. – Соглядатаев на этой площади хотя бы видно сразу – вот они, на постаментах. Может, у пана Авро много других доносчиков разных размеров и форм… в самых разных местах.

Ольжана остановилась.

– Я вас не понимаю.

– Сейчас поймёте, – заверил Лале. – Простите, что говорю так… Подождите совсем немного.

Перед базиликой стоял круглый фонтан – Лале предложил Ольжане сесть на бортик, устроился рядом. Вода била вверх шипящими струями и скатывалась в бассейн – она выливалась из мраморных чаш, расположенных друг под другом. Ольжана обвела взглядом площадь и поняла, что только этот фонтан не был украшен скульптурами.

– А теперь слушайте. – Лале пододвинулся к ней, беспокойно сплёл пальцы. Чтобы его не заглушало журчание воды, ему пришлось приблизиться к самому уху Ольжаны. – Я восхищаюсь паном Авро и бесконечно его уважаю. Но я не позволяю себе забывать, что он – чародей Драга Ложи и птица не моего полёта.

Лале говорил быстро и тревожно – ни тени заигрывания, – но у Ольжаны щекотало в животе от его голоса и горячего дыхания над её ухом. Она мысленно велела себе прийти в себя: слишком важно было понимать смысл его слов.

– А ещё у меня… – Лале замялся. – Есть некоторые обязательства перед вами. То, что я сейчас скажу, – лишь мои домыслы. Но я считаю, что должен посвятить вас в них.

– Пожалуйста, ближе к делу. – Взгляд Ольжаны прыгал по площади.

Небо было голубым, с молочными вихрами облаков. Скульптуры на постаментах – бегущие влюблённые, или насмешливые существа с козьими ножками, или грозные мужчины и трепетные девы, возвышавшиеся над другими фонтанами, – казались пойманными в движении. Точно они окаменели, пока занимались своими привычными делами – обнимались, корчили рожи или смотрелись в водную гладь… Поэтому они выглядели живыми, как и люди вокруг. И куда живее, чем сама Ольжана, цепенеющая от чужого шёпота.

– Ладно, – сказал Лале. – Мне кажется, пан Авро неспроста убеждал вас остаться до карнавала.

Ольжана глянула на него с сомнением.

– Уверен, он не желает вам зла, – добавил Лале поспешно. – Но он мастер выворачивать любое событие себе на пользу. Я думаю, он хочет сам посмотреть на чудовище. И другим его показать – вы же слышали про беды с чародейскими родами.

– Погодите, – сказала Ольжана сипло. – Как это – показать? Зачем?

– Припугнуть своих недругов. – Лале хмуро посмотрел на базилику. – Слушайте, я и вполовину не так умён, как пан Авро, и могу ошибаться. Но он слишком зазывал вас остаться на карнавал. Посудите сами… Пан Авро теряет вес в глазах знатных чародеев. А тут – неведомое существо, врывающееся в город, как смерч; чародеи расслаблены из-за праздника, и чудовище застаёт их врасплох. А вот пан Авро наготове. Нет, он не поймает и не убьёт чудовище в одиночку, но заставит его убраться из Тачераты. Покажет себя и напомнит, чем чревато идти против его, пана Авро, воли.

Ольжана похолодела.

Лале задумчиво почесал колдовскую кожу на носу.

– А если чудовище не заявится в Тачерату этой ночью, пан Авро оставит вас ещё на один день. Заговорит вам зубы, убедит погостить ещё…

– Я не понимаю. – Ольжана замотала головой. – Нужно быть дураком, чтобы заманивать чудище в свой город.

– Нужно быть уверенным в своих силах. – Лале развёл руками. – Тачерата – крепость пана Авро, и он знает тут каждый камень.

– А в каждом камне – тоже его колдовство? – Ольжана отодвинулась от Лале, положила ладонь себе на грудь. Ей стало тяжело дышать. – Это так опасно и глупо.

– Видимо, пан Авро решил, что игра стоит свеч. – Лале посмотрел вдаль. – Не беспокойтесь ни за Тачерату, ни за тачератцев – пан Авро сумеет их защитить. Беспокойтесь о себе.

Ольжана обняла себя руками, согнулась. Брызги воды летели ей на левую – повёрнутую к фонтану – сторону тела: одежду, волосы, щёку.

– Я думала, пан Авро добр ко мне, – проговорила медленно. – И не желает мне зла.

– Он однозначно не желает вам зла, – произнёс Лале уверенно. – И он наверняка собирается защищать вас, но…

Ольжана стрельнула взглядом.

– Использовать как приманку – это «собирается защищать»?

– Боюсь, всё сложнее, чем вам кажется. – Лале посмотрел ей в глаза. – Пан Авро хочет использовать вас в своих целях, но это не значит, что вы ему не нравитесь или он не беспокоится за вашу сохранность. Но сдаётся мне, вы сами беспокоитесь о вашей сохранности больше, чем кто-либо.

– Это точно. – Ольжана вытерла рукавом щёку, мокрую от воды из фонтана, как от слёз.

– Я не знаю, – продолжал Лале, – как пан Авро будет защищать вас. У него точно есть мысли на этот счёт, но, когда чудовище ворвётся на карнавал, вы станете его главной целью. И я не думаю, что у пана Авро будет много времени отвести удар.

Ольжана спрятала лицо в ладонях.

– Поэтому я решил предупредить вас. Было бы нестрашно остаться у пана Авро на несколько дней, если бы чудовище не наступало нам на пятки… Но оно уже настигло нас недавно, и…

Шорох воды в фонтане. Скрип тележных колёс. Шум людских разговоров. Ольжана сидела, скорчившись, и слушала Лале через слово.

– …вот я и спрашивал вас об оборотничьем теле… Почувствуете неладное – сможете упорхнуть, не дожидаясь ничьей помощи… А дальше пан Авро разберётся. Опять же, я не могу в нём сомневаться, но хочется подстелить соломку. Пан Авро не видел ваше чудовище и может его недооценить…

Внутренности скрутил липкий страх. Ольжана заставила себя глубоко дышать – вдох, выдох, вдох, – чтобы не спятить и не разрыдаться.

– А если пожелаете, – сказал Лале ещё тише, – мы уедем отсюда ещё до карнавала.

– Рассорившись с паном Авро? – спросила Ольжана глухо. – Так и скажем: «Спасибо за гостеприимство, но мы раскрыли ваши намерения, так что счастливо оставаться».

Она наконец-то выпрямилась и чмокнула себя в одну из ладоней, посылая воображаемому пану Авро воздушный поцелуй.

Чёрные глаза Лале казались совсем печальными.

– Да, не хотелось бы. Но если решите… Я вас увезу.

Ольжана ущипнула себя за щёки. Набрала в пригоршню холодной воды из фонтана и омыла себе лицо.

– Так. – Она прочистила горло. – Дайте мне пару мгновений. Сейчас начну соображать.

Лале кивнул.

Ольжана запрокинула голову и принялась смотреть на небо. Отдышавшись, повернулась к Лале.

– Ладно, – начала она мрачно. – Предположим, что вы правы. Давайте рассуждать. Мы потеряли в Тачерате уже полтора дня – и даже если мы прямо сейчас соберёмся в дорогу, слишком велик риск, что Сущность догонит нас уже к вечеру.

Лале согласился.

– Значит, – Ольжана отодвинулась на край бортика – подальше от брызг, – будем считать, что встреча с чудовищем неизбежна.

Она невесело усмехнулась.

– Как в той хал-азарской сказке, которую вы мне рассказывали, помните? Про купца, встретившего Смерть на рынке. Он так испугался, что взял лошадь и помчался в соседний город – туда, где, как он верил, Смерть его не найдёт. А Смерть, конечно, нашла его и там и была удивлена, что утром встретила купца на рынке, хотя знала, что вечером у них состоится встреча совсем в другом городе…

– Я рассказывал вам это? – спросил Лале, хмурясь.

– Да. Перед тем, как начали историю про Аршад-Арибу.

– Что ж. – Он потёр шею. – Я был о себе лучшего мнения. Делиться такой притчей с человеком в вашем положении… Видимо, мне страшно хотелось хоть что-нибудь вам рассказать.

Ольжана усмехнулась.

– Это неважно. – Она подняла глаза к небу. – Не хочу быть как тот купец. Знаете ли, я и так помню, как губительны действия опрометчивых купцов. – Ольжана стала загибать пальцы. – Я могу встретить Сущность на большаке, в полях или таверне, где мы остановимся на ночлег. А могу – в Тачерате. Под каким-никаким, а надзором пана Авро… Да что это всё «я» да «я». Вы тоже со мной. Вы – и случайные посетители таверны. Всем безопаснее оказаться под покровительством пана Авро, чем без него.

Лале слушал её, не перебивая. Тоже отодвинулся на край бортика и теперь сидел, сгорбившись.

– Да и раз пан Авро хочет использовать меня, опасно срывать его намерения. – Ольжана скривилась. – Это может выйти боком. Нет, сегодня мне нужно остаться в Тачерате, но, если небеса смилостивятся и чудовище не явится на карнавал, уедем завтра же. Постараюсь вежливо отказаться от предложения пана Авро погостить ещё.

– Это разумно.

– А может, – предположила Ольжана, – вы ошиблись, и пан Авро вообще ничего не замышляет.

Лале рассеянно согласился – дескать, может, – но по его лицу было видно, что он в это не верит.

– Вы пойдёте на карнавал?

– Нет. – Он качнул головой. – Во-первых, я такое не люблю. Во-вторых, если всё обойдётся, мне хорошо бы выспаться к утру – уедем на рассвете и проведём в дороге весь день. А в-третьих… – Лале замялся. – Пан Авро намекнул, что мне лучше не приходить.

Сердце оборвалось. Ольжана поняла: у пана Авро действительно были большие виды на эту ночь.

– Он за вас боится?

– Не знаю. – Лале дёрнул плечом. – Скорее, даёт понять, чтобы я не мешался.

– Мне казалось, – протянула Ольжана, – он хорошо к вам относится.

– Он хорошо ко мне относится, но это не значит, что я могу всюду совать свой нос. – Лале задумчиво похлопал по мраморному бортику. – Намёк пана Авро был дружеским, но ослушаться я не решусь.

– Вам и не нужно. – Ольжана сплела пальцы и подумала, что сегодня снова расковыряет себе кожу вокруг ногтей. – Вы мне ничем не поможете, только сами подставитесь. И так спасибо, что предупредили.

Хотя Ольжана предпочла бы остаться в блаженном неведении. Но Лале прав: никого её жизнь и здоровье не заботит так сильно, как её саму.

Они помолчали. Ольжана тоскливо смотрела на солнечные блики, отражающиеся в других фонтанах, и на ту самую статую, запавшую ей в душу с первого взгляда: двое бегущих влюблённых. Они накрывались от ветра одним покрывалом, и неизвестный творец так искусно вытесал складки ткани, что та казалась тонкой и летящей.

Дети играли в сморщенный кожаный мяч. Цветочница ворковала, шумно расхваливая охапки пионов и ирисов, и её перебивали другие торговки.

– Будьте осторожны, – сказал Лале негромко. – Как только почувствуете что-то неладное, перекидывайтесь и летите вверх, чтобы чудовище вас не достало. И не переживайте о зеваках, в Тачерате оборотничеством никого не удивишь. Поэтому – слышите? – не тяните. Дайте себе время улететь.

Ольжана крепче стиснула пальцы.

Звучало просто. Услышать приближение чудовища – обернуться – взмыть вверх и позволить пану Авро разбираться с Сущностью. Только бы хватило силы в крыльях.

– Когда это закончится? – Ольжана сглотнула. В животе уплотнилась тревожная щекочущая тяжесть. – Я уже не выношу. Я хочу только покоя и безопасности, неужели это так много?

Она задумалась: что, если бы на её месте всё же оказалась панна Ляйда? Та не стала бы безропотно путешествовать с Лале и подчиняться обстоятельствам. Это Ольжана смиренно делала то, что ей говорили могущественные чародеи, – тетёха тетёхой, дура дурой… Но что она могла изменить прямо сейчас, чтобы не навлечь на себя бо́льшую беду?

Ольжана горестно осознала – ничего. Она не настолько отчаянная, чтобы пойти против Драга Ложи – сесть на первый попавшийся корабль из Тачераты или заявить пану Авро, что отказывается идти на карнавал.

– Ладно. – Она спрыгнула с бортика. – Буду надеяться на лучшее.

Развернувшись, Ольжана окинула Лале долгим взглядом. Она понимала, что не должна делать этого, – но сейчас её снедало предчувствие неизбежного, а день был издевательски-солнечный, и рядом, обнявшись, бежали две мраморные фигуры. Ненавидя себя, Ольжана протянула к Лале руку и легонько сжала его тёплую ладонь.

– Правда, – сказала она, печально усмехнувшись, – спасибо вам за этот разговор.

Лале снова кивнул.

– Пустяки. – Он сидел, всё так же сгорбившись, и Ольжана выпустила его руку.

Его глаза казались ей бездонными, чёрными и горящими – хотя она понимала, что на деле Лале смотрел обычно. Может, задумчиво и обеспокоенно, но точно не с теми чувствами, которые она хотела ему приписать.

– Думаю, нам пора, – сказала Ольжана, чувствуя себя обречённой. И улыбнулась. – А то панна Мореника станет нас искать.

* * *

Ольжана спрашивала себя: что было бы, останься купец в своём городе? Разминулся бы он со Смертью – или есть неминуемое, и чем больше стараешься убежать от него, тем оказываешься к нему ближе?..

Она смотрела на себя в зеркало – круглую и бледную. Мореника вплела в её волосы ленты, и Ольжана мысленно сравнила их цвет с лепестками волчьей отравы, которую до сих пор носила в кармане, хотя и догадывалась, что от них нет толку.

Причёска Ольжаны была причудливой и пышной – из заколотых кудрей, а вырез платья, на её вкус, – слишком глубоким. Он открывал не то что ключицы – линию напудренной груди. Стянутая корсажем, её грудь, может, и была красива, но сейчас Ольжане хотелось только закутаться и схорониться в незаметном месте. А наряд, который ей подобрала Мореника, кричал об обратном: фиалковые перья, и шелестящие пурпурные юбки, усыпанные золотыми звёздами, и обнажённые плечи… Нет, на девушку в таком наряде нужно было смотреть.

– Если ты смущаешься, я подберу тебе что-нибудь другое. – Мореника выглянула из-за её спины.

Ольжана смущалась, но отрицательно качнула головой.

– Нет, не стоит.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – Ладони Мореники легли на её щёки и повернули голову набок. Ольжана сидела на пуфе, поэтому Моренике не пришлось к ней тянуться – наоборот, она изящно наклонилась, и в её кудрях звякнули золотые украшения.

Ольжана смущалась и от этих тачератских прикосновений. Лале говорил, что местные, не то что северяне, охотнее хватали друг друга за руки, жестикулировали и обнимались, и Ольжана сполна в этом убедилась.

– Да так… – Ольжана облизнула губы. В конце концов, почему бы ей не признаться? – Переживаю, как бы в Тачерату не заявилось чудовище.

– О, дорогая. – Мореника погладила её по плечу. – Никто сегодня не заявится. Я уверена, пан Авро всё предусмотрел.

Ольжана нахмурилась. Неужели она не знала? Мог ли догадаться Лале – и не догадаться она?.. Но Мореника выглядела беспечной, весёлой и такой празднично-красивой, что резало глаза. Часть своих кудрей она заплела в косы и украсила красными лентами. Платье её было похоже на Ольжанино – с жёстким корсажем и гладкими пышными юбками, только алыми, как румянец. Вырез был ещё глубже, а юбки – короче, до середины голени. Тёмная кожа оттеняла пылающее золото: тяжёлые серьги, круглые браслеты…

Шею и запястья Ольжаны Мореника оплела целомудренным жемчугом. Наверное, подумала Ольжана, Мореника знала, что делала, и не будь она такой деревянной, то выглядела бы прелестно – но что с неё взять?

Её глаза в отражении встретились с глазами Мореники.

– Ты так добра ко мне, – заметила Ольжана. И добавила про себя: «Даже слишком».

Мореника усмехнулась.

– Глупости. – Подмигнула. – Ты наша гостья, и я обязана позаботиться о тебе. А теперь смотри.

С проворством фокусницы она вытащила из-за пазухи полумаску, положила её Ольжане на колени.

– Без масок к нам не ходят, – сказала строго. – У нас всё же не просто карнавал, а маскарад. И это – твоя. Я выбрала её на свой вкус, но если захочешь – поменяю на любую другую, какую пожелаешь.

Полумаска – белая, с россыпью жёлтых звёзд и пурпурной луной – чудно подходила к её наряду. Ольжана взвесила её в ладонях.

– Тяжёлая.

– Колдовская кожа всегда тяжела. – Мореника присела на край туалетного столика. – Чего удивляешься? Да, это колдовская кожа. – (Ольжана недоверчиво постучала по лбу – напоминало крашеную обожжённую глину.) – Она бывает разной. Чары для этих масок вызревают полгода. И ещё полгода мы лепим их для тачератцев. Мы заклинаем их так, чтобы в карнавальную ночь эти маски сумели носить и обыкновенные горожане. Так что сегодня необязательно быть чародеем Двора Лиц, чтобы почувствовать себя кем-то другим.

Мореника потянулась к Ольжане и заправила ей за ухо выскочивший локон.

– Пару часов назад мы достали маски из хранилища и принялись раздавать на площадях. Такая у нас традиция… Попробуй. Ты не из наших мастериц, поэтому чары на тебе, как и на остальных, продержатся только до утра.

Ольжана глянула на маску.

– Это не опасно?

– Совсем нет. – Мореника развеселилась. – А ты не из отчаянных, да?

– Нет. – Ольжана указала на маску. – У колдовства есть цена. Чем я должна буду заплатить?

– Ниче-ем, – выдохнула Мореника, качнув плечом. – Я же говорю: эти маски носят даже не колдуны. Это карнавальный подарок от пана Авро и нас, его учеников, всем тачератцам и гостям города. Событие удивительное, так что тебе, – снова подмигнула, – повезло приехать к нам именно сейчас.

Ага, согласилась Ольжана мысленно. Повезло как утопленнице. Хотя, может, пан Авро и без карнавала придумал бы, как использовать её и Сущность из Стоегоста.

Ольжана заметила, что на полумаске не было ни верёвок, ни лент – ничего, чем та могла бы крепиться к голове.

– Я смогу её снять?

– Конечно, сможешь. – Мореника слегка улыбнулась. – Не переживай.

– А кем я себя почувствую? – Выпрямилась. – Ну, ты сказала: «Любой человек сможет почувствовать себя кем-то другим»… Какие чары на этой маске?

– О небеса! – Мореника засмеялась, соскальзывая с туалетного столика. – Самые безобидные. Тебе точно не будет лишним. Надевай уже.

Ольжана глянула исподлобья. Поднесла полумаску к лицу.

Жёсткая колдовская кожа прилипла к её лбу и скулам, и даже когда Ольжана убрала руки, осталась на месте.

– Как ощущения? – Мореника вытащила из ниоткуда другую маску, свою: белое лицо, похожее на фарфоровое, расписанное алыми мазками и золотыми солнцами.

Ольжана пыталась разобраться, что чувствует. В животе появилась странная лёгкость, а собственное отражение показалось насмешливым и игривым. Захотелось пить вино, танцевать и целоваться – желательно с кем-то в сутане и с хромой ногой. Угроза нападения теперь маячила где-то далеко, и Ольжана нарочно принялась вспоминать, как черна волчья пасть и как жёлт пылающий глаз. Но рыжая девушка в полумаске, на которую Ольжана смотрела в зеркало, была загадочна, беззаботна и почти не боялась волков.

Она постаралась воскресить в памяти запахи крови и шерсти, но вместо этого вокруг неё усилился аромат духов и пудры. Ольжана потянулась к полумаске, но Мореника предупредила:

– Не снимай. Совсем без маски нельзя. Не нравится эта, я найду тебе другую – но все чары на масках, которые мы делаем для чужих, похожи друг на друга. Такие, знаешь… кокетливые.

Ольжана не знала, но вместо возражений только тяжело вздохнула.

– Обычная маска не полагается? Без чар?

– Не сегодня. – Мореника мягко, по-кошачьи, улыбнулась. – Тебе нужно отпустить тревоги и повеселиться хотя бы одну ночь. Без оглядки, понимаешь?

Ольжана предпочла бы ясный ум, не замутнённый колдовством. Но признавала: там, на карнавале, её страх наверняка раздуется до таких размеров, что его не удержат никакие хитрости.

Мореника наклонилась к ней.

– А это, – выдохнула ласково, – тебе для настроя. Нужного. Праздничного.

Её губы оказались напротив губ Ольжаны. Обычная Ольжана бы удивлённо отстранилась, но Ольжана в полумаске – осталась сидеть ровно. Будто заворожённая, она смотрела на лицо Мореники на расстоянии поцелуя.

Мореника слегка повела подбородком и чмокнула Ольжану в щёку.

– Не бойся, – сказала она, надевая свою маску.

Тут же её открытая шея, обнажённые руки и грудь вспыхнули и покрылись плотной вязью золотых узоров.

– Будут сверкать в темноте, – поделилась Мореника, как ребёнок хвалился самодельной игрушкой. – Чтобы не смогли понять, какой у меня цвет кожи. Маскарад же.

Теперь её лицо было закрыто наглухо. Голос немного изменился – стал выше и музыкальнее, точно у заводной куклы.

– Здорово, – сказала Ольжана.

– Это ещё что. – Мореника отмахнулась. – Пани Мариголь шепнула, что нарядится змеёй – в платье, сшитое из мерцающих пластин-чешуек. Она любит этот образ и использует его не впервые, но раз за разом умудряется нас удивлять.

– А кем нарядится пан Авро?

– Не знаю. – Мореника посмеялась и качнула лицом в маске – вправо-влево, будто таинственная марионетка. – Наверное, кем-то особенным. Ну что, ты готова?

Сквозь прорези для глаз Ольжане показалось, что звёзды на её юбке зашевелились, как живые.

– Да. – Она прочистила горло. – Готова.

Чего тянуть. Как говорят, перед смертью не надышишься.

– Чудесно. – Судя по голосу, Мореника улыбнулась. Ольжана похолодела от невозмутимости её карнавального лица: нет, однозначно, для неё было нечто жуткое во всех этих масочных делах. – Тогда идём.

– Идём. – Ольжана поднялась слишком резко, и перед глазами, не привыкшими смотреть через зачарованную маску, помутнело. Комнату заволокло тонкой пеленой волшбы – пурпурной и пьянящей, как сладкое вино.

Мореника взяла её за руку и увела в ночь.

* * *

Грохот барабанов. Звон литавр. В разреженном летнем воздухе – пылающее полотно из звёзд и колдовских огней.

По городу катилось пёстрое карнавальное шествие. Кони в попонах везли огромные телеги, усыпанные цветами – лепестки были везде и падали с неба, как снег. Людей было не меньше, чем цветов: они ехали в телегах и, приплясывая, шли по дороге. Акробаты цеплялись за исполинские звериные фигуры на колёсах, сложенные из перекладин. Музыканты трубили и били в бубны, артисты выдыхали пламя и жонглировали пылающими шарами.

Ольжана то шла пешком, то ехала в повозке учеников пана Авро. Рядом с Мореникой, утопая в цветах, которыми ученики пана Авро выстелили дно и выложили высоченную скульптуру-маску – как только она не падала?.. Вокруг скульптуры кружились колдовские огни, похожие на озорных светляков. А стоило подуть ветру, как цветочная гримаса на маске менялась на другую: радостную, гневливую, печальную…

В повозке Ольжана встретила пани Мариголь – в изящном чешуйчатом платье; познакомилась и с её мужем. Муж пани Мариголь – пан Сильво – был крепко сбитым мужчиной с добродушной улыбкой и пышными усами. Полумаска – хищно-кошачья, а башмаки, наоборот, смешные, с самыми длинными и гнутыми носами из всех, что Ольжана видела в Тачерате. Пан Сильво оказался лишь первым человеком из вереницы людей, с которыми знакомили Ольжану: другие чародеи Двора Лиц и друзья Мореники, холёные молодые тачератцы и их спутницы, похожие на ярких заморских птиц… Удивительно, что все узнавали друг друга, несмотря на маски, но Ольжана путалась и вскоре перестала запоминать их имена.

Мореника показывала ей знатные чародейские семейства – те ехали в огромных повозках, похожих на обтянутые тканями ладьи. В одной из них – оранжевой – Ольжана разглядела мужчину в чёрном камзоле, а рядом с ним – золотоволосую девушку. Мореника сказала, что это и есть панна Симонетта – первая красавица города – со своим отцом.

– От наших масок они гордо отказываются. – Мореника наклонилась к её уху. – Ну вот и посмотри на них. Если бы мы сотворили такое, пан Авро смыл бы это в ближайший канал.

На взгляд Ольжаны, полумаски панны Симонетты и её отца были искусны – коричневая у него и медовая у неё. Они блестели в свете огней и, наверное, были усыпаны драгоценными камнями и расшиты цветными нитями, но с такого расстояния Ольжана не могла хорошо их рассмотреть.

– Как-то не очень, – согласилась она.

– Не то слово. – Маска Мореники не выражала ничего, зато голос звучал раздражённо. – Бездари.

Ольжана спрятала улыбку.

– Скажи, – попросила она, – зачем нужны маски, если все и так понимают, кто есть кто?

Глаза Мореники игриво блеснули.

– Пока ещё понимают. Панна Симонетта, может, и хочет, чтобы её не потеряли из виду, но люди в разгорячённой суете под утро… О нет.

Отец панны Симонетты подошёл к носу своей ладьи-повозки и взмахнул рукой. С его пальцев слетел огненный всполох, и толпа восхищённо зарокотала. Всполох раздался во все стороны, пролёг в воздухе мазком золотой краски и превратился в исполинского грифона.

– Это их герб?

– Да. – Мореника не желала смотреть на грифона, поэтому спрыгнула с телеги и увлекла Ольжану за собой, в толпу. Но Ольжане, напротив, грифон был любопытен, поэтому она выворачивалась и едва не спотыкалась на ходу.

Грифон пронёсся над шествием, распростёр огненные крылья. С рыком взмыл вверх и перекувырнулся в воздухе, прежде чем растаял в небе мерцающими хлопьями. Одна такая хлопинка оказалась перед Ольжаной, и та поймала её свободной рукой – чары вспыхнули и рассыпались у неё на ладони тлеющей головой подожжённого одуванчика.

Всё вокруг казалось несуществующим, будто часть игры. Музыка, свет, пальцы Мореники на её пальцах, реющие ленты и праздничные полотна… Ольжана запоздало поняла, что шествие выползло на площадь Скульптур, и теперь здесь во всех фонтанах вместо воды било вино. Откуда-то взялись ещё люди – жаркие, громкоголосые, задевающие её плечами, – и кувшины и чаши, но Ольжана не выпила ни капли. Ей хотелось только воды, а из-за чар на маске она и без того чувствовала себя захмелевшей.

Моренике пришлось ворожбой укоротить свою маску, чтобы попить. И когда она допивала, к ней подскочил стройный темнокудрый юноша – он обнял Моренику под грудью, что-то шепнул ей на ухо, и Мореника засмеялась; юноша сдвинул свою маску и вжался Моренике в шею, а Мореника шутливо его оттолкнула и назвала ещё одно имя, которое Ольжана не запомнила.

Толпа втянула их в круговой пляс, но вскоре круг превратился в овал, змеящийся между телегами. Руки, руки, белая маска Мореники, которую Ольжана боялась потерять из виду, и гирлянды из цветов и флажков, накинутые кем-то сверху… Льющееся вино, звон колокольчиков и рык труб, слившиеся в объятиях фигуры. Во рту у Ольжаны пересохло, и ей теперь хотелось не только воды, но и поцелуев, хотя она до последнего старалась держать свои мысли в узде. Она напоминала себе о чудовище и искала в толпе пана Авро, но ночь была такой жаркой, такой дикой и праздничной, и всюду мелькали маски и тянулись ладони, и желание сделать то, что никогда бы не сделала с открытым лицом, становилось невыносимым.

Внизу живота сладко ныло. Ольжана знала себя и понимала, что ни Тачераты, ни чар, ни карнавала недостаточно, чтобы толкнуть её на безумства, но мысли неслись галопом – обжигающие, трепещущие, и она представляла, как чужие пальцы оттягивали бы её тугой корсаж, чужие губы скользили бы по её шее и ключицам, и был бы рокочущий смех, жар, звёзды, цветочные лепестки, тяжесть обнимающих рук – а больше ничего бы не было.

Шествие выхлестнулось на мост, который Ольжана с Лале проезжали ещё в первый день в Тачерате. Мост пылал, окутанный чародейскими огнями, и высокие каменные фигуры, осиянные, как в соборах, хранили величественное спокойствие. Прохлада от реки немного привела Ольжану в чувство. Чтобы отдышаться, Ольжана вынырнула из толпы и выбралась к перилам между статуями воина – с двуручным мечом – и отшельника, сжимающего острый посох. Наклонилась. Шумно вздохнула. Понадеялась, что мост не обвалится под весом празднующих.

От реки горестно запахло тиной. Поднялся ветер, и Ольжане – в карнавальном пылу – стало зябко.

Она развернулась. Шествие ползло вперёд. Шелестели пурпурные знамёна. Сквозь мелькающих людей Ольжана рассматривала, как была черна река – там, на противоположной стороне моста. И небо было бездонным, туманно-чёрным – даром что со звёздами и потоком чародейских светляков.

Ольжана убрала прилипший к щеке локон. Подумала, что надо бы вернуться к Моренике, и вдруг музыка, смех, топот – всё стало далёким и нездешним, словно эхо.

Где-то гаркнула труба.

Раздался крик.

Не все заметили это, но Ольжана – заметила; мир для неё замедлился. Сквозь мелькающих людей Ольжана разглядела – в обрывках света, полотнищ и масок, – как по противоположному краю моста, вывернувшись на перила, кралась чёрная тень.

По толпе прошла тревожная волна. Крики раздались снова. Толпа уплотнилась и отпрянула от места, где была тень – конечно, огромная и, конечно, волчья.

Перед глазами зарябило. Ольжане приходилось напрягаться, чтобы увидеть через чары на маске не только аляпистую суету, – чары хотели сгладить и это, слить чужой испуг в одно цветное пятно, закружить, одурманить. Липкая ладонь Ольжаны скользнула в прорез юбки, в подвязанный карман. Нащупала мешочек с лепестками волчьей отравы, вытянула его за шнурок.

В какое-то мгновение люди расступились настолько, что Ольжана разглядела чудовище особенно хорошо – рыскающее по мостовым перилам, сгорбившееся, с натянутой на морду половинкой черепа. Чародейский огонь не обжигал его, лишь подсвечивал. Чудовище водило носом, но на Ольжану не смотрело – только Ольжана больше не размышляла.

С появления чудовища для неё пронеслась целая жизнь. Ей казалось, что она уже опоздала и упустила все возможности спастись, поэтому, не медля, взмахнула шнурком и перекинулась через него.

Тело скрутило и втиснуло в перья малиновки, как в неудобную одежду. Полумаска упала на мостовую и раскололась – неудивительно: говорили, перекидываться с колдовской кожей умел только пан Авро. Ольжана смотрела на осколки, взмывая выше, привыкая к птичьему зрению, – и тогда на неё налетел смерч.

Чудовище зарычало. Бросилось к ней через мост – люди рассыпались во все стороны. Ольжана забила крыльями и постаралась набрать высоту, но чудовище оказалось проворнее. Не успела она осмыслить, как увидела его уже под собой: его единственный пылающий жёлтый глаз, и скалящуюся пасть с длинным языком, и мощную когтистую лапу, которой оно потянулось к ней в полупрыжке и смяло её крыло.

В мозгу была одна мысль, всего одна, безнадёжно-насмешливая, как осознание: чудовище побежало к ней сразу после того, как Ольжана оборотилась. Ни раньше ни позже – сразу.

Ах, Длани-Длани, Тайные Люди и все, кто мог бы услышать её сейчас, застывшую на волоске от смерти, – посмотрите, какая же она дура. Получалось, что чудовище не могло узнать её в маске среди других празднующих, поэтому и рыскало вдоль моста. А теперь – узнало.

Ольжана наполнилась горечью, злым смехом и ненавистью к себе. Мысли пронеслись пылающей чередой – шумные, яркие, обречённые, – а потом всё утонуло в боли.

Её крыло хрустнуло под когтями чудовища. Ольжану вывернуло к его морде, увлекло ниже, и его лапа скользнула по её перистой грудке. Птичье тело смяло под ударом, швырнуло на мостовую – и, грохнувшись о землю, Ольжана вновь оборотилась. Человеческие глаза растерянно заморгали – свет, тьма, всё смешалось, и ничего было не разглядеть, кроме чудовища, нависающего над ней.

Ольжана отползла назад, к перилам, помогая себе левой рукой, – правая горела, с неё текло горячее и вязкое. Дышать было тяжело, грудь пылала. Ольжана подняла глаза на чудовище, понимая, что не сможет сейчас даже закричать, – и тогда острый посох статуи-отшельника пронзил волчье плечо.

Чудовище дёрнулось. Посох треснул, выскользнул из раны, и с постамента сошла соседняя скульптура воина. Чудовище предупредительно и утробно зарычало, опускаясь на передние лапы, но скульптуры продолжили оживать. Ломался камень, на мостовую катилась мелкая крошка. К чудовищу потянулись памятники – обступили полукругом, выставили мечи, копья, пики, – и Сущность заметалась, как затравленный зверь.

Ольжана смотрела на это будто издалека. Она не могла ни отползти дальше, ни встать и убежать. Её правая рука оказалась изогнута под неправильным углом и изодрана когтями, и Ольжана старалась не опускать на неё взгляд – сразу мутило. Корсаж был порван и держался на честном слове. Ткань на груди и на животе пропиталась кровью. Сознание сузилось до размеров крохотного пятачка на мосту: там, где чудовище бросалось на тачератские скульптуры, высекая тошнотворный каменный скрежет.

Кап-кап-кап. С руки на юбки натекла лужица.

Встань, убеждала себя Ольжана. Встань и отойди, иначе заденут, – но она только смотрела, прерывисто дыша, и понимала, что не способна двинуть даже пальцем.

Сзади подуло чем-то странным – не то ветер, не то дыхание огромного существа. Но Ольжана всё равно не смогла обернуться.

Из-за её спины на мост выползло создание – похожее на паука, только из человеческой кожи. Многоликое, многорукое и многоногое, с хищными плотоядными лицами, вертящимися, как шестерёнки. Скульптуры двух воинов задержали чудовище, и прежде чем то разметало бы их по сторонам, многоликий паук протянул к нему несколько конечностей. Его пальцы сжали костяную маску. Рванули к себе.

Чудовище заскулило как щенок. Маска отошла от его морды, обнажив волчий профиль, и в прорехе между маской и мордой заклубились чёрные тени.

ГР-РАХ! Чудовище швырнуло себя о ближайшие скульптуры. Камень с грохотом размозжился – кому-то из памятников оторвало руки и перекосило плечи. Чудовище вырвалось из круга так быстро, что смазалось для Ольжаны в чёрную ленту. Оно перебросилось через мост и спрыгнуло в реку – без плеска.

Точно и не было.

Растаяло, как дым.

Ольжане стало очень тихо без рыка и каменного хруста. Неведомое создание крутило в конечностях череп-маску, а Ольжана уже не испытывала ни страха, ни отвращения, ни усталости – она была пуста.

Чудом она сумела слегка перевернуть руку, и теперь кровь бежала на мостовую – с указательного пальца, вытянутого над коленом. Бодрыми крохотными каплями – кап-кап-кап.

Она вдруг поняла, что вокруг неё не было никого, кроме скульптур и многоликого создания. Люди – разгорячённые, плотные – отхлынули, и когда сознание Ольжаны сузилось ещё сильнее, ей показалось, что она одна в целом свете, посреди надвигающейся темноты.

С реки дул ветер. Кружились залётные колдовские огни.

Кап. Кап. Кап.

Темнота наползала со всех сторон. Ольжана заставила себя поднять голову, надеясь увидеть хотя бы звёзды, но не увидела ничего. Даже колдовские огни и те погасли.

И наступил мрак.