Глава 22

Больничные коридоры встретили меня привычным запахом карболки, прелой ветоши и того специфического, едва уловимого аромата тлена, который не спутаешь ни с чем, если хоть раз вскрывал грудную клетку в прозекторской. На этот раз путь в заветную палату оказался не таким быстрым.

Чтобы не привлекать лишнего внимания и не выглядеть праздной дамой, сующей нос в чужие истории болезни, мне пришлось три часа изображать смиренную сестру милосердия. Мои руки, привыкшие к скальпелю и тонким манипуляциям, теперь разносили утки, перестилали серое, жесткое белье и обтирали лбы лихорадящих больных в общем отделении. Лука, невидимый для окружающих, ошивался рядом, отпуская едкие замечания по поводу чистоты здешних халатов и моей «новой блестящей карьеры поломойки».

— Аннушка, душа моя, ты только посмотри на этот накрахмаленный чепец, — зудел он над ухом, пока я перебинтовывала ногу какому-то отставному солдату. — Тебе не хватает только смиренного взора и привычки креститься на каждый угол. Хотя, признаю, в этом амплуа ты смотришься куда убедительнее, чем в роли светской львицы. Там у тебя на лице слишком явно написано желание вскрыть собеседнику брюшную полость и посмотреть, что у него внутри вместо совести.

Я молчала, стиснув зубы. Наконец, в дверях показался Алексей. По его усталому и одновременно встревоженному виду было понятно: ночь выдалась тяжелой. Он коротким кивком поманил меня за собой, и мы, миновав анфиладу полутемных залов, оказались в той самой тихой палате, где замерли «фарфоровые дети».

Первым делом я подошла к Андрею. Вчера он был моей последней надеждой, единственным мостиком к сознанию этих детей.

— Андрей, ты слышишь меня? — я склонилась над ним, заглядывая в расширенные зрачки. — Помнишь, мы договаривались? Один раз моргни, если «да». Два раза — если «нет». Ты чувствуешь боль?

Тишина. Мальчик смотрел сквозь меня. Его взгляд был наполнен таким первобытным, застывшим ужасом, что у меня перехватило дыхание. Он видел что-то, чего не видела я. Его веки даже не дрогнули. Он словно превратился в глубоководную рыбу, затертую льдами: живой, но абсолютно недосягаемый.

— Он перестал реагировать сегодня утром, — глухо произнес Алексей за моей спиной. — Просто... ушел в себя окончательно.

Я выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость исследователя, столкнувшегося с неразрешимой задачей.

— Алексей, скажите мне честно, что их объединяет? Вы ведь искали зацепки. Родственные связи, общие обеды, походы в театр?

Алексей устало потер переносицу.

— Ничего, Анна Львовна. Вообще ничего, кроме сословия. Все они — дворяне. Причем, знаете, из тех фамилий, что звучат громко, а в кошельке — медь. Ротмистр уже доложил об этом Победоносцеву. Я услышал это случайно, когда заносил бумаги.

При упоминании Победоносцева у меня по спине пробежал холодок. Если дело дошло до обер-прокурора Синода, значит, запах серы в этой истории почувствовала не только я, но и государственная машина. Или запах переворота?

Это было плохо. Очень плохо. В такие моменты мне нестерпимо хотелось открыться Алексею, рассказать, что я не просто «любопытная дама», а человек, который видит изнанку этого мира. Но я лишь крепче сжала край своей косынки.

— Лука, — позвала я мысленно. — Ты что-нибудь чувствуешь? Узда... она не греется сильнее, не тяжелеет, да и вообще, я к ней привыкла и не чувствую чего-либо.

Бес, который до этого с интересом рассматривал лепнину на потолке, материализовался у изголовья кровати Наденьки.

— Нет, дорогая. Узда здесь вообще не поможет. Она заряжается твоей силой, но не отнимает ее у тебя. Сейчас, когда она больше не греется, она полностью заряжена., но на этих... лежащих без движения детей она не реагирует. Здесь нет активного беса, Анна. Здесь что-то другое. Что-то... застойное. Как болотный газ.

Я снова повернулась к Алексею.

— Сколько у них братьев и сестер? Есть ли учителя, которые приходят в дома? Может, один фехтовальщик на всех или танцмейстер?

— Нет, — Алексей покачал головой. — Мы проверяли. У них разные наставники, разные приходы. Семьи едва сводят концы с концами, какие уж там общие учителя... У Наденьки брат и две сестры, у Александра — младший брат, у Ильи...

— Стойте! — я перебила его, озаренная внезапной догадкой. — Так значит, все они — старшие? Первенцы своих семей?

Алексей замер, перебирая в уме имена. — Да... Вы правы. Все шестеро — первенцы. Но какое это имеет отношение к болезни? Малярия или тиф не выбирают по старшинству.

— Дайте мне дела на каждого из них, — потребовала я, игнорируя его вопрос.

— Какие дела, Анна Львовна? — удивился он. — Это же не уголовное преступление, не отравление. Это медицинский случай! Полиция здесь лишь потому, что пострадали дети известных фамилий. Нет никаких следственных дел.

— Я сама вижу, что не отравление, — сорвалось у меня с языка прежде, чем я успела себя проконтролировать. — Если бы я могла судить... это похоже на некий коллективный транс. Они не спят, они не в коме. Они слушают. Но не нас.

В этот момент небо за окном окончательно прохудилось. Тяжелый, серый петербургский дождь обрушился на город, и крупные капли начали ритмично, с частотой метронома, барабанить по жестяному карнизу. Кап. Кап. Кап.

Алексей отошел к кровати Наденьки. Он сел на край, взял её тонкую, белую как мрамор руку в свои ладони и начал что-то тихо рассказывать — о прогулках в Летнем саду, о каком-то смешном случае в полку... Он надеялся, что голос близкого человека вытянет её из этой бездны. Я же замерла, прислушиваясь.

— Лука, — прошептала я одними губами. — Ты слышишь?

Бес подошел к окну, заложив руки за спину. Его лицо стало непривычно серьезным.

— Заметил, Аннушка. Заметил. Посмотри на их грудные клетки.

Я перевела взгляд с Андрея на Анастасию, затем на Илью. Мурашки, крупные и холодные, побежали вниз по позвоночнику. Семеро подростков, лежащих на разных расстояниях друг от друга, дышали в один ритм. Вдох — одновременно. Выдох — одновременно. Под стук дождя по крыше.

— Они вдыхают и выдыхают под один ритм, — голос Луки прозвучал глухо. — Словно здесь лежит не семь человек, а одно многоголовое существо. Одно дыхание на всех. И я уже его слышала. Меня прошиб липкий пот. Это было не просто странно — это было противоестественно. Организм человека индивидуален, его ритм сердца и дыхания уникальны, как отпечаток пальца. А здесь... здесь была симфония, которой дирижировал кто-то невидимый.

— Алексей! — я почти выкрикнула его имя, заставив поручика вздрогнуть. — Мне нужно досье на каждого. Мне всё равно, как вы это сделаете. Чем занимались, с кем дружили последние три месяца, какие книги читали, какие подарки получали! Меня не пустят в их дома, я для них — никто. Но вы... вы можете разузнать.

Алексей поднялся, в его глазах читалось непонимание, граничащее с раздражением.

— Зачем, Анна? Родители этих детей — несчастные люди, у которых нет денег даже на приличных лекарей. У них нечего красть, им не за что мстить. Большинство едва сводит концы с концами в своих обветшалых усадьбах.

Я подошла к нему вплотную и взяла за лацканы мундира.

— Вы хотите помочь Наденьке? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. — Хотите, чтобы она снова начала дышать сама, а не в такт этому проклятому дождю?

Он побледнел, его губы дрогнули.

— Больше всего на свете.

— Тогда забудьте о логике врачей. Соберите для меня всё, что сможете найти. Каждую мелочь. Мы ищем не того, кто их заразил. Мы ищем того, кто их купил.

Алексей долго смотрел на меня, пытаясь разгадать, откуда во мне эта уверенность. А потом коротко кивнул:

— Будет сделано. Завтра утром я привезу всё, что удастся вытянуть из родни. Но… что значит… «купил»?

— Я пока не знаю. Это оговорка… вырвалось само, знаете… просто вместо «заразил» я сказала чёрте что.

Я вышла из больницы под проливной дождь.

— Первенцы, — пробормотал Лука, шагая рядом со мной по лужам, не оставляя на воде ни крупинки ряби.

— Древний договор? Попахивает Ветхим Заветом?

Я слушала ритм дождя и молилась, чтобы завтра он прекратился. Потому что пока он шел, эти дети не принадлежали себе. Они принадлежали ритму. Или они и вчера дышали в унисон, а я только это заметила?

— Нет, никаким Заветом здесь и не пахнет, и единственное, что понимает твой дорогой друг, то бишь я… что у меня слишком мало сил, чтобы хоть что-то понять. Знаешь, на что это похоже? – Лука сам заговорил о деле, и я замерла, боясь спугнуть его.

— На что же?

— Бывает у людей такое: чувствуешь запах, знаешь, что ты его где-то слышал, но никак не вспомнишь…

— Конечно, и мы сваливаем потом это на дежавю.

— Нет никакого дежавю, это память из прошлых жизней, дорогая моя. Вот в этой палате что-то есть такое, о чем помнит моя глубина, моё нутро, а я – уже нет, — бес был настолько серьезен. Что я удивилась. Не поверила, что он может быть и таким.

— А… как-то можно это… вспомнить? – спросила я, уже и не надеясь, что он ответит.

— Можно, но для этого я должен попасть за Предел, дума моя…

— Значит…

— Не-ет, не-ет, Аннушка. Вот чего бы мне хотелось менее всего, так это вернуться в колыбель, в это пристанище пустоты и мрака, - выдохнул, даже не задумываясь Лука. И моментально изменился – вернулся прежний балагур, будто и не было серьезной беседы.

По дороге до дома он только и делал, что ныл, мол, мочу его под ливнем, и сама мокну, как нищенка на паперти, вспоминал моих прабабок, которые были куда умнее и хитрее меня.

А мне нужно было замерзнуть. Нужно было окоченеть и надышаться, чтобы остудить голову. Что-то я упускала. Явно упускала…

— Ну что, довольна? — Лука развалился в воображаемом кресле в моей кухонке, закинув ноги на столик, где стояла пустая чашка из-под кофе. — Ты втянула своего поручика в опасные игры. Если Победоносцев узнает, что какой-то офицерик собирает досье для подозрительной дамочки, его не в больницу положат, а в крепость. В казематы. Там, знаешь ли, ритм дыхания у всех тоже очень быстро становится одинаковым — от сырости и кашля.

Я сидела у окна, глядя на темные улицы Петербурга.

— У него нет выбора, Лука. И у меня нет. Если эти дети — часть какого-то ритуала, то время работает против нас. Ты видел их глаза. Там уже почти никого не осталось.

— Осталось, — бес вдруг посерьезнел. — Там сидит кто-то маленький и очень напуганный. И он смотрит на тебя, Анна, как на последнюю дверь в горящем доме. Только вот ключа у тебя нет. Пока нет.

Я коснулась пальцами цепочек узды через ткань платья. Она была теплой. Почти горячей.

— Мы найдем ключ, Лука. Даже если мне придется вытрясти его из самого черта лысого.

— О, — Лука хищно улыбнулся, и в его глазах блеснул багровый огонь. — Вот такая ты мне нравишься. Злая, решительная и совершенно сумасшедшая. Ну что, пойдем спать? Завтра будет длинный день. И, боюсь, он начнется не с кофе, а с очень неприятных открытий.

Я не стала выяснять, что он имел в виду, приказала уйти до утра и легла в мягкую, будто обнимающую меня перину. Закрыла глаза, пытаясь уснуть, но в ушах всё еще стоял этот мерный, жуткий стук: Кап. Вдох. Кап. Выдох. Один на всех. Насмерть связанных.