Глава 23

Сон был тонким и прозрачным, как марля, наложенная на свежую рану. Я еще не открыла глаза, но уже знала: тишина в комнате — это лишь декорация, которая вот-вот рухнет. В затылке запульсировало то самое чувство, которое в моей прошлой жизни называли «чуйкой», а в нынешней — предчувствием.

Я села в постели, отбрасывая тяжелое одеяло. Холодный утренний воздух мгновенно куснул за плечи. Раз, два, три...

Тук-тук-тук.

Негромко, настойчиво, чуть испуганно. Так стучат те, кто боится разбудить, но еще больше боится уйти, не выполнив поручения.

Я накинула халат, даже не глядя в зеркало — знала, что выгляжу как фурия, которой недодали законных часов забвения. За дверью стоял парнишка. Лет двенадцати, в картузе, натянутом на самые уши, и в куртке с чужого плеча. Он дрожал — то ли от предрассветной сырости, то ли от того, что в столь ранний час часто бывал встречен совсем неласково.

— От ротмистра я, барышня... — прошептал он, протягивая мне замусоленный конверт. — Велено в руки отдать. И ждать не велено.

Я выхватила письмо, едва сдерживаясь, чтобы не выругаться. Ротмистр в своем репертуаре. Конспирация уровня «бог»: присылать молодого человека к моему порогу в пять утра, чтобы все соседки завтра за чаем обсудили, каких это сомнительных юношей, почти детей принимает у себя Анна Львовна на рассвете. Но нет, ему нужно «срочно».

— Свободен, — бросила я мальчишке и захлопнула дверь.

— Опять казенный интерес? — раздался за спиной медовый, сочащийся ядом голос. Лука сидел на кухонном столе, закинув ногу на ногу. В утренних сумерках он казался чуть прозрачнее обычного, но его самодовольство было вполне осязаемым.

— Доброе утро, паразит, — отозвалась я, вскрывая конверт. — Ты почему не спишь? Бесы вообще нуждаются в отдыхе, или ваше топливо — исключительно чужая желчь?

— Мы нуждаемся в комфорте, Аннушка. Которого в этой конуре, пахнущей вчерашними щами и твоим унынием, прискорбно мало, — он обвел рукой кухню. — Я, между прочим, вчера летал по делам... ну, скажем так, рекогносцировочным. Нашел квартиру. В «Золотом треугольнике» у Невы, три комнаты, полная меблировка, карельская береза, бархатные портьеры — пыль собирать одно удовольствие. И, что самое важное, отдельная комната для меня. Я бы там расставил свои... артефакты. Жил бы как человек, пил бы смородиновый чай, смотрел бы на прохожих сверху вниз.

— Ты и так на всех смотришь сверху вниз, учитывая твою гордыню и привычку висеть под потолком, — я пробежала глазами строки ротмистра. — Забудь про квартиру. У нас дело. Старая типография на Обводном. Ночной сторож сошел с ума и заперся внутри, утверждая, что станки печатают «черную правду». Хорошо хоть ротмистр догадался написать кратко, и нам не придется тащиться сначала в его контору.

— «Черную правду»? — Лука встрепенулся, его глаза блеснули желтым. — О, это пахнет чем-то нажористым. Люблю типографии. Там всегда пахнет свинцом, краской и несбывшимися амбициями графоманов. Идеальный бульон для мелких пакостников.

— Собирайся. Нам нужен экипаж.

— Я-то всегда собран, — Лука спрыгнул со стола, грациозно, как кот. — Это тебе нужно привести фасад в соответствие с твоим внутренним демоном. И, Аннушка... надень-ка ты сегодня то самое приобретение от модистки. Узда Асмодея под черным сатином — это такой контраст, что даже у меня хвост бы зачесался, если бы он был предусмотрен конструкцией.

Я проигнорировала его сальный намек, но пальцы невольно коснулись шкатулки на столе. Узда. Пояс для чулок, который сегодня, я надеялась, смогу использовать.

Экипаж трясся по булыжной мостовой, вписываясь в туман, который на Обводном канале был особенно густым и маслянистым. Лука сидел напротив, изображая скучающего аристократа, хотя его постоянно «заносило» на поворотах — он то и дело проваливался сквозь сиденье, чертыхался и принимал прежнюю позу.

— И вот скажи мне, — продолжал он прерванную лекцию о недвижимости, — почему ты так держишься за свое нищенское существование? Мы могли бы составить отличную партию. Ты — мозг и скальпель, я — харизма и инфернальный нюх. Мы бы вытрясли из этого города все золото, спрятанное по подвалам.

— Потому что золото, вытрясенное из подвалов, обычно пахнет кровью и проклятиями, — отрезала я, глядя в окно. — А мне хватает твоих проклятий за завтраком. Мы на месте.

Типография выглядела мрачно. Кирпичное здание с закопченными окнами казалось вымершим. У входа нас ждал приземистый унтер-офицер, который при виде меня явно растерялся. Это был один из моих помощничков, и я даже не могла вспомнить как его зовут.

— Анна Львовна… Ротмистр велел от вас ни на шаг, дамочка — он почесал затылок под фуражкой.

— Дамочка видела больше трупов, чем вы — горячих калачей, — любезно улыбнулась я. — Что внутри?

— Сторож, Кузьма. Забаррикадировался. Кричит, что слова ожили. Мы пытались выломать дверь, так оттуда... свинец полетел. Будто из ружья палят, а оружия у него нет. Только литеры. Я почувствовала, как по бедрам разлилось тепло. Узда Асмодея среагировала мгновенно. Цепочки под платьем натянулись, будто живые, посылая легкие разряды тока в кожу.

— Лука, — шепнула я, отходя в сторону. — Твой выход. Кто там?

Бес принюхался, его ноздри затрепетали. — О-о-о... Это не просто бес. Это Смыслоед. Редкая дрянь. Питается логикой, испражняется абсурдом. Видимо, начитался ваших либеральных газет и решил, что пора брать власть в свои лапы. Аккуратнее, Аннушка, он может переписать твое прошлое прямо в твоей голове.

— Попробует — сломает перо, — я решительно направилась к двери. — Унтер, стойте здесь и не пускайте никого. Даже если я начну петь оперные арии.

— Слушаюсь... — пробормотал тот, крестясь мне в спину.

Внутри пахло озоном и жженой бумагой. В главном цеху царил хаос. Огромные печатные станки медленно двигались сами по себе, хотя паровые машины были выключены. Шестерни проворачивались со скрежетом, похожим на стон. В центре зала, на куче газетных листов, сидел старик в рваном тулупе. Его глаза были закатаны, а изо рта вылетала черная пыль.

— В начале было Слово! — закричал он, завидев меня. — Но Слово было ложью! Я исправлю! Я всех перепишу!

Вокруг него в воздухе роились металлические литеры. Они висели в пространстве, выстраиваясь в хаотичные предложения. Вдруг рой сорвался с места и пулями полетел в мою сторону.

— Ложись, дура! — рявкнул Лука, сбивая меня с ног своим бесплотным телом. Эффект был как от сильного порыва ветра. Тяжелые свинцовые буквы впились в деревянную колонну в дюйме от моей головы. «С-М-Е-Р-Т-Ь» — прочитала я на лету.

— Хватит! — я поднялась, чувствуя, как Узда на моих бедрах раскалилась почти до предела. — Лука, отвлекай его!

— Чем? Своим искрометным юмором? — Лука взмыл вверх, становясь огромным и темным. — Эй, ты, типографская недотыкомка! Твой шрифт — говно, а верстка — вообще за гранью добра и зла! Посмотри на меня!

Смыслоед, как его представил мне Лука — бесформенная масса, похожая на сгусток чернил с десятком глаз — отделился от сторожа и метнулся к Луке. Пока они сплетались в яростном, невидимом для простого глаза клубке, я схватилась за края Узды через ткань платья.

Я не знала, как это работает. Я просто... захотела, чтобы он остановился.

— Привяжи его! — приказала я внутри себя и щелкнула замочек. Из-под подола моего новенького платья вырвались тонкие, ослепительно белые нити света — продолжение цепочек артефакта. Они не были материальными, но воздух вокруг них задрожал. В момент, когда пояс упал на носок моей туфли, я шагнула из него и пнула этот слишком уж интимный предмет бабьего гардероба в темную массу.

Нити будто сами понимали, куда путь держать, и в пару секунд настигли брошенное Лукой темное облако, оплетая его чернильное тело, как паутина — муху. Тварь взвизгнула. Звук был такой, будто гвоздем проводят по стеклу.

— Ого! — Лука завис в воздухе, наблюдая, как световые цепи стягивают монстра. — Аннушка, да ты у нас теперь не просто стражница, ты — госпожа-укротительница. Смотри, как он извивается. Аж завидно.

— Заткнись и помоги. Что там дальше? — я стиснула зубы.

Узда вытягивала из меня силы. И я это чувствовала. В глазах потемнело, ноги стали ватными. Каждый рывок беса отзывался резью в животе.

— Держись, держись. Сейчас его ухайдакаем и сразу жрать отправимся. Поймешь, наконец, что такое мясо! — Лука приземлился рядом со мной на пол. — Схлопывай его, Аня! Представь, что ты закрываешь очень тяжелую книгу!

Я зажмурилась и сделала резкое движение руками, будто захлопываю невидимый фолиант. Свет вспыхнул так ярко, что на мгновение проявил все пылинки в цеху. Хлопок — и тишина. Только литеры градом посыпались на пол, звеня по бетону. Смыслоед исчез. Осталось только небольшое жирное пятно на полу, которое быстро впитывалось в дерево. Я опустилась на ближайший ящик, тяжело дыша.

Пот градом катился по лицу. Узда медленно остывала, возвращаясь в состояние обычного, хоть и тяжелого предмета гардероба в моих руках.

— Он и в руки сам возвращается? Беру свои слова обратно. Это не лассо это бумеранг, мать его… — прошептала я.

— Ну, — Лука материализовался полностью, поправляя манжеты. — Для первого раза — четверка с минусом. Слишком много пафоса, слишком мало изящества. Но как ты его... вжик! И нет писаки.

— Еще одно слово, Лука, и я попробую, работает ли эта узда на сожителях-паразитах, — прохрипела я.

— Молчу, молчу. Ты только посмотри на этого бедолагу.

Сторож Кузьма лежал на полу и мирно храпел. Его лицо разгладилось, черная пыль исчезла. Я поднялась, отряхивая платье. Черная ткань к счастью, не пострадала, если не считать пары капель чернил.

— Пошли отсюда. Ротмистр получит отчет о «временном помешательстве на почве паров свинца». А мы... мы поедем есть твое мясо смотреть твою квартиру.

Лука замер, его глаза расширились.

— Серьезно? Ты сдалась под моим натиском?

— Нет, — я направилась к выходу, стараясь, чтобы походка была твердой. — Просто там, где есть три комнаты, есть и три двери, которые я смогу запереть, чтобы не слышать твоего нытья хотя бы пару часов в день. И там явно будет ванна. После этого «дела» мне нужно отмыться не только от чернил, но и от твоих советов.

— Грубая ты женщина, Аннушка, — Лука уже сиял, обгоняя меня и просачиваясь сквозь закрытую дверь. — Но вкус у тебя исправляется. Начнем с покупки новых занавесок! Красных, как грехи! Ой, как же я рад, душа моя! Как же счастлив!

Я вышла на улицу. Туман начал рассеиваться, пропуская первые лучи холодного солнца. Узда, перед выходом вернувшаяся на свое место на моих бедрах была тяжелой и надежной. Я еще не знала, какую цену она потребует за свою помощь, но сегодня... сегодня я чувствовала, что впервые за долгое время правила игры пишу не я, а мой собственный, прирученный хаос.

— И никакого красного, Лука! — крикнула я в пустоту, садясь в экипаж. — Только темно-синий. Под цвет твоих будущих синяков, если не перестанешь распоряжаться моими деньгами!

Экипаж тронулся, увозя нас от мрачного Обводного навстречу новому, еще более странному дню. Но тишина в Петербурге, как я уже знала, была лишь затишьем перед настоящим штормом. Да, мне нужна была сейчас квартира, хорошая еда и платье. Нет, даже пять, а то и шесть новых нарядов. Потому что что-то должно было меня отвлекать, радовать и делать жизнь приятнее. Впереди еще была больница, «фарфоровые первенцы» и загадка, которую нельзя было решить просто, как с этим дурацким «смыслоедом».

— А что за дурацкое название у беса? — спросила я у Луки, светящегося, будто начищенный самовар.

— Хорошее название. Я его лично придумал…

— Ты? Сам? Что там он делает с логикой? Переваривает и…

Бес не ответил. Он уже не был так доволен, как минуту назад. Губы превратились в тонкую ниточку, взгляд блуждал по редким прохожим.

— Не лопни смотри, ловец смыслоедов. Буду тебя звать теперь Лука – креститель! — я, наверное, впервые за последние дни улыбнулась.

— Чего это… креститель?

— Ну, раз ты им сам имена раздаешь, значит крестный!