Глава 24

— Первенцы, — прошипела я под нос, кутаясь в пальто. — Они все — старшие в своих семьях. Это что-то, да значит… — бормотала я, надеясь, что в моей голове хоть что-то промелькнет.

— Какая проницательность, Аннушка! — Лука возник из сумерек, шагая рядом со мной по тротуару. — Ты прямо как заправская гадалка на ярмарке, только вместо кофейной гущи у тебя — медицинские карты и бледные физиономии аристократов. Тебе не кажется, что семерка — число сакральное? Семь смертных грехов, семь кругов ада... семь несчастных недорослей, которые решили коллективно впасть в спячку.

— Медицинские карты – фигня на постном масле. А спячка… Это не спячка, Лука. Это кража. У них забирают жизнь по капле, замедляя пульс до предела. И если их семеро, значит, ритуал в самом разгаре. А может уже движется к завершению, ведь, коли люди небогаты, то и жить могут совершенно скромно, а то и вовсе, бедно. Может, заболевших уже больше десяти…

— Ой, только не начинай про ритуалы, — бес картинно поморщился, поправляя лацкан своего призрачного сюртука. — Давай лучше о насущном. Мы сегодня славно потрудились в типографии, ты придушила и отправила домой мелкого беса, хоть и не так изящно, но все же, я чуть не прослезился от гордости. А вот меня ты унизила профессионально! Как ощущения от узды? Не жмет в талии?

— Она греется, — коротко бросила я, стараясь не думать о том, что на мне сейчас надет артефакт, больше похожий на предмет из будуара куртизанки. — И она как будто пьет мою усталость.

— Вот видишь! А ты ворчала. Артефакты от Асмодея — это тебе не земское здравоохранение. Ладно, хватит о мрачном. Я чувствую, что твой желудок скоро начнет переваривать сам себя, а в кармане у нас ветер свистит. Нам нужны деньги. Много денег. И я знаю одно место, где фортуна сегодня явно благоволит дамам с тяжелым взглядом и демоническими спутниками.

Игорный дом на Конюшенной встретил нас духотой, запахом дорогого табака и тем особым надрывным гулом, который издает толпа, поставившая на кон последнее. Я чувствовала себя здесь удивительно уместно. Возможно, это Вера внутри меня требовала азарта, а может, просто накопившаяся ярость искала выхода. Да еще и мой наряд явно добавлял мне уверенности.

Я поставила на кон свои последние рубли. Лука крутился возле крупье, нашептывая ему на ухо такие гадости, что тот, не понимая что с ним происходит, постоянно терялся, то и дело вытирал пот со лба и путал карты.

— Аннушка, смотри на того толстяка справа, — хихикал Лука, зависнув над столом. — Он так боится проиграть, что у него под жилетом вспотела даже совесть. Ставь на красное. Нет, на зеро. Доверься моему чутью, я чую выигрыш, как голодный пес — косточку.

Через час передо мной лежала внушительная стопка ассигнаций. Больше трехсот рублей. Для большинства петербуржцев — состояние, для меня — билет в нормальную жизнь.

— Хватит, — я резко встала, забирая деньги. — Уходим.

— Куда? Мы только начали! — возмутился Лука. — Мы могли бы разорить это гнездо порока под чистую!

— Мы идем есть, — отрезала я. — Если я сейчас не получу кусок мяса, я начну кусать прохожих.

Мы зашли в ресторан «Медведь». Я заказала так, словно собиралась кормить целую роту: жаркое из косули, огромные расстегаи с рыбой, в которых начинка истекала соком, моченые яблоки и графин ледяной водки.

Когда принесли мясо, я забыла о приличиях. Я резала его почти с хирургической точностью, но ела с жадностью, которой сама от себя не ожидала. Лука сидел напротив, подперев подбородок ладонями, и с нескрываемым изумлением наблюдал за процессом.

— Ого... — выдал он наконец, когда второй расстегай исчез в моем теле. — Аннушка, я, конечно, знал, что ты женщина волевая, но, чтобы в тебя помещалось столько косули... Ты уверена, что у тебя внутри нет черной дыры? Или это Узда требует жертвоприношений в виде домашней птицы и диких зверей? Кушай, кушай, красавица! Чревоугодие – один из великолепнейших грехов!

— Заткнись, Лука, — прошамкала я, запивая мясо водкой. — Я потеряла, кажется, все свои силы, работая батарейкой для узды. Я имею право на восполнение калорий.

— Да я же не спорю! — он расплылся в довольной ухмылке. — Я просто горжусь. Наконец-то! Моя подопечная перестала корчить из себя святую мученицу на диете из святой воды и солнечного света. Посмотри на себя: глаза горят, щеки розовые, в руках нож... Прямо настоящая стражница, а не моль из шкафа гувернантки. Ты наконец-то встала на путь истинный. Путь плотских удовольствий — единственный, который не ведет в тупик депрессии.

— Это просто еда, — я вытерла губы салфеткой. — Доедать станешь? — я указала на ополовиненные тарелки, которые, наверное, освободила бы под чистую, если бы не корсет – он уже впивался мне в ребра, угрожая проткнуть кожу. — Пойдем. У нас есть деньги, а значит, я больше не намерена ночевать в э каморке, где из приличной мебели только твое воображаемое кресло и моя перина. Кстати, ее я заберу – купила на свои кровные, честно заработанные!

Квартиру мы пошли смотреть сразу же. Лука вел меня по берегу Невы, буквально подпрыгивая от нетерпения. «Золотой треугольник» представлял собой угол между Мойкой и Фонтанкой. И был довольно плотно застроен доходными домами, принадлежавшими в основном дворянам и купцам. Эклектика, барокко, украшенные фасады, чистые окна. В общем, как мы говорили раньше: «дорого – богато».

— Вот этот дом! Смотри, какой фасад. Тут живут приличные люди: чиновники среднего звена, вдовы с чистейшим прошлым и безупречной репутацией... Идеально для нас.

Хозяйка, Аграфена Саввишна, оказалась женщиной такой худобы, что казалось, ее удерживает в вертикальном положении только тугой корсет и бесконечная подозрительность к окружающему миру. Ей было глубоко за шестьдесят, и ее глаза за стеклами очков напоминали две пуговицы, пришитые к пожелтевшей ткани.

— Одна? — проскрипела она, оглядывая мой наряд. — Дама вашего возраста и… положения... без мужа?

— Мой муж — офицер, служит на границе, — соврала я, даже не моргнув глазом. — А я здесь по делам милосердия.

— Хм. Знаем мы эти ваши милосердные дела, — она поджала губы. — Я сразу предупреждаю, сударыня: я не позволю открыть в моем приличном доме вертеп. Никаких ночных визитеров, никаких громких споров, никаких... подозрительных личностей.

— О, поверьте, я и сама этого не позволю, — я улыбнулась ей своей самой холодной, «патологоанатомической» улыбкой. — Тем более, что за моим поведением приглядывает мой дядюшка — ротмистр охранного отделения. Он вхож к самому императору, знаете ли, и очень трепетно относится к моей репутации. Если к дому приставят пост городовых для моего спокойствия, вы ведь не будете против?

Старуха поперхнулась воздухом. Упоминание ротмистра и императора сработало как ушат холодной воды. Ее подозрительность сменилась суетливым почтением.

— Что вы, что вы... Пройдемте, я покажу вам ванную комнату. У нас новейшая система, подача воды прямо в квартиру! Когда я увидела ванную — настоящую, чугунную, с медными кранами, из которых действительно текла горячая вода — я поняла, что останусь здесь, даже если в подвале будет жить сам Сатана.

— Беру, — сказала я, доставая деньги. — Оплачиваю сразу за три месяца.

— Три месяца? — Аграфена Саввишна чуть не лишилась чувств. — Но... вы даже не поторговались!

— Мое время стоит дороже ваших скидок, — отрезала я. Переезд занял от силы час. У меня было не так много вещей, чтобы нанимать артельщиков. Пара чемоданов, книги... и Лука, который носился по новым комнатам, как угорелый.

— Моя комната! — провозгласил он, врываясь в небольшую спальню рядом с кухней. — Здесь идеальный свет для размышлений о тленности бытия. И смотри, какие тут обои — в крестик с цветами, прямо как на надгробиях! Ну что за прелесть!! Я буду представлять, что это души грешников, запертые в бумаге.

— Это не крестик, это василёк, Лука. Голубой цветок. А это маки! — в общем-то мне было плевать, что у беса будет на обоях в его личной комнате, но инфернальные обои я решила все же разглядеть внимательнее. Не хватало мне еще жить в квартире не только с бесом, но и миниатюрой кладбища на стенах!

Больше я Луку не слушала. Я была занята самым важным делом за последние месяцы. Я наполняла ванну. Пар поднимался к потолку, обволакивая зеркала и кафель теплым туманом. Я сбросила одежду, чувствуя, как Узда Асмодея, согретая моим телом, мягко соскользнула с бедер. Она лежала на мраморном полу, поблескивая цепочками, словно живое существо, отдыхающее после охоты. Я погрузилась в воду и закрыла глаза. Это было блаженство. Каждая мышца, каждый нерв, издерганный за этот бесконечный день, начали расслабляться. Семь заболевших подростков, ротмистр, типография, мертвые взгляды, странные ритуалы... Всё это начало отступать, растворяясь в горячей воде.

Но тишина длилась недолго.

— Аннушка! Ты там не утопла? — голос Луки раздался прямо за дверью ванной. — Ты знаешь, я тут подумал... Если эти дети — первенцы, то нам нужно проверить список всех дворянских семей, у которых недавно были финансовые трудности. Или тех, кто внезапно разбогател. Это же классика! Продай душу первородного — получи мешок золота. Ну, или хотя бы избавление от долгов.

Я молчала, наслаждаясь теплом.

— Анна! Ты меня слышишь? Кстати, о соседях. В квартире над нами живет какой-то коллежский асессор. У него такой букет мелких грешков, что я просто загляденье! Он подворовывает казенные дрова и тайно пишет стихи о любви к жене своего начальника. Какая пошлость, правда? Мы могли бы использовать его, если нам понадобится свидетель или... ну, просто для развлечения. Можно я его буду чуть-чуть кошмарить? Приходить во снах, внушать ему ужас, говорить с ним в его голове?

— Лука, — подала я голос из облака пара. — Дай мне пять минут тишины. Всего пять минут.

— Тишина — это скучно, — не унимался бес. — Тишина — это когда тебе нечего сказать миру, или когда мир уже всё сказал тебе. А нам еще столько нужно сделать! Ты же понимаешь, что седьмой — не последний? Если это Пантеон, то им нужно двенадцать. Или тринадцать, если они любят классический драматизм.

Я открыла глаза и посмотрела на дверь. Тень Луки, причудливо вытянутая, колебалась в щели под дверью.

— Почему ты так уверен, что их будет больше? — спросила я, чувствуя, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к воде.

— Потому что я чувствую ритм, дорогая моя. Это как музыка. Ты сейчас на середине симфонии. Скрипки уже плачут, виолончели нагнетают ужас, но литавры еще не ударили. И поверь мне, когда они ударят, нам лучше быть в партере, а не за кулисами. А мне нужно набираться сил. Не хотел тебе говорить, душа моя, но вгоняя тебя во грехи… хотя… какие это грехи-то, в сущности, так… плюнуть и растереть… в общем, мне нужны силы, хозяйка. Доводить до греха ты мне не дашь, это я знаю, а вот кошмарить греховодников – самое то. Что скажешь?

Я выдохнула, чувствуя, как по спине поползли мурашки. Лука, наконец, снова приоткрывает завесу своей сущности. Перебивать его не хотелось, но важнее сейчас было наше дело.

— Дети, — прошептала я. — Почему именно они?

— Потому что их души — как нераспечатанные письма, — голос Луки стал непривычно серьезным на секунду. — В них еще нет подписей, печатей и грязи долгой жизни. Для тех, кто строит Пантеон, это самый чистый материал. Но не переживай. У тебя теперь есть отличная квартира, полный желудок и я. Мы их всех спасем. Ну, или хотя бы красиво вскроем правду, — он снова хохотнул и начал напевать какой-то фривольный мотивчик, ритмично постукивая по двери.

Я откинула голову на край ванны. Семеро. Завтра их может стать восемь. И мне нужно понять, кто дирижирует этим оркестром смерти, прежде чем музыка закончится.

— Лука, — позвала я.

— Да, моя прекрасная стражница?

— Расскажи еще раз про тот случай в твоей прошлой жизни... когда ты советовал инквизитору, как правильно выбирать вино. Мне нужно что-то, что отвлечет меня от мыслей о делах. Мозгу надо отдохнуть, чтобы увидеть все с новой точки.

— О, это была дивная история! — обрадовался бес. — Представь себе: Толедо, жара такая, что святая вода закипает в чашах, а этот олух в рясе пытается отличить ересь от плохого урожая винограда...

Его голос журчал за дверью, смешиваясь с шумом воды, и я, наконец, позволила себе забыться в этом странном, безумном, но теперь хотя бы теплом мире.