Глава 25

Утро в Градской больнице всегда пахло одинаково и даже узнаваемо для меня. Августовское солнце, обычно, еле пробивающееся сквозь туи и дарящее тепла буквально на то, чтобы не окоченеть, сегодня словно совсем выцвело, едва пробиваясь сквозь мутные окна палат.

Алексей ждал меня у входа в крыло для «особых» пациентов. Увидев меня в скромном, но идеально сидящем платье сестры милосердия, он просиял так, будто я была по меньшей мере ангелом, спустившимся в этот притон скорби.

— Анна Львовна, вы сегодня... — он замялся, подбирая слова, и его уши забавно покраснели. — Вы словно несете с собой свет в эти мрачные стены. Позвольте, я помогу вам с сумкой?

Лука, до этого лениво рассматривавший трещины на потолке, мгновенно материализовался рядом со мной. Его полупрозрачная фигура так и сочилась отвращением к моему собеседнику. Он заложил руки за спину и принялся обходить Алексея по кругу, словно породистую лошадь на торгу.

— Ой, посмотрите на него! — проскрежетал бес мне прямо в ухо. — «Свет вы несете», «сумку позвольте». Аннушка, он же сейчас хвостом завиляет, если ты ему улыбнешься. И заметь, дорогая, весь этот рыцарский порыв — исключительно из-за чепчика и фартука. Есть у этих смертных такой пунктик: вид кающейся грешницы в роли сестры милосердия пробуждает в них самые пошлые инстинкты, которые они принимают за благородство. Он тебе не подходит, Аня. Слишком пресный. Как овсянка на воде.

Я проигнорировала Луку, хотя искушение ответить было велико.

— Благодарю, Алексей Петрович, я справлюсь сама. Как наши подопечные? Есть ли изменения?

Алексей помрачнел, и мы пошли в палату.

— К сожалению, нет. Состояние стабильно тяжелое. Наденька... она тает на глазах. Знаете, Анна, ее брат, мой добрый друг Борис, места себе не находит.

— Ваш друг? — я остановилась, зацепившись за это слово. — Но ведь Наденька — старшая в семье, ей едва исполнилось семнадцат. Если Борис ваш друг, он должен быть примерно вашего возраста, а значит — старше ее. Как же так? Л

ука тут же вставил свои пять копеек:

— Вот именно! Какого черта этот «разлюбезный друг» до сих пор не явился к постели умирающей сестры? Предпочитает горевать в кабаках? Или у него есть дела поважнее, чем смотреть, как девчонка превращается в ледяную статую?

Алексей вздохнул, не замечая беснующегося рядом беса.

— Видите ли, Анна Львовна... Борис — сын матушки Надюши от первого брака. Об этом мало кто знает, семья живет очень уединенно, не афишируя такие подробности. Он старше ее на семь лет. Но для нынешнего главы семейства, отца Наденьки, она — первый ребенок. Первенец в его роду.

Внутри меня что-то щелкнуло. Я уже было обрадовалась, что ничем мистическим, и маниакальным здесь и не пахнет. Пазл, который я мучительно собирала последние дни, опять начал складываться в уродливую, пугающую картину.

— Значит, для отца она — первая... — прошептала я. — И у остальных семерых так же?

— Да, — Алексей кивнул. — Я как раз подготовил для вас папку. Здесь всё: родословные, выписки из церковных книг, сведения об учителях. Ротмистр, будто знал, что вы попросите, сам приказал собрать максимум информации об этих «отроках».

Мы вошли в палату. Семь коек. Семь бледных лиц. Андрей, самый последний из поступивших, смотрел в потолок. Я подошла к нему.

— Андрей, вы слышите меня? Поморгайте, если да. Тишина. Глаза юноши были открыты, но взгляд стал стеклянным, ушедшим вглубь себя. Он не реагировал. Даже пугающий взгляд изменился – стал пустым.

И тут я почувствовала это. Ритм. Я замерла, задержав дыхание. Значит, дело было не в додже, не в каплях. Они действительно дышат в одну секунду.

— Алексей, — позвала я тихо, — идите сюда. Посмотрите на них. И слушайте.

Алексей подошел, нахмурившись. Он присмотрелся к грудным клеткам лежащих в палате. Вверх — вниз. Вверх — вниз.

— Боже... — выдохнул он, и его глаза расширились от ужаса. — Они дышат... одновременно?

— В унисон, — подтвердила я. — Семь человек. Разного возраста, разного пола, но их легкие работают как один механизм. Словно они подключены к одному невидимому насосу. Скажите, кто-то из врачей это заметил?

— Нет, — Алексей покачал головой, пятясь к двери. — Утром был обход, профессора спорили о диагнозах, проверяли зрачки, пульс... Но никто не смотрел на них на всех сразу. Этого... этого просто не может быть, Анна! Это противоречит всем законам медицины!

— Дураки ваши врачи, — Лука уселся прямо на край койки Наденьки, болтая ногами в воздухе. — И ты, Алёшенька, дурак. Медицина тут бессильна, когда в дело вступает высшая арифметика греха. Они не просто дышат вместе, Аня. Они становятся частью чего-то одного. Семь первенцев — семь замков. Кто-то очень старательно подбирает ключи.

Я чувствовала, как Узда Асмодея под платьем начала едва заметно вибрировать, отзываясь на этот мертвенный ритм. Она не грелась, нет — она словно леденела, вытягивая тепло из моего тела.

— Мне нужно к ротмистру, — резко сказала я, забирая папку из рук ошеломленного Алексея. — Немедленно.

В Управлении на меня смотрели все. Я шла по коридорам в своем новом наряде — строгом, дорогом, подчеркивающем каждое движение. Это не было платье сестры милосердия, это была броня женщины, которая знает себе цену, но пока ни за что не признается в этом. Лука так и сиял, летая впереди меня и указывая на ошарашенных чиновников.

— Видишь, Аннушка? Смотри, как тот коллежский регистратор подавился чаем! А этот, старый хрыч у окна, даже очки протер. Вот это я понимаю — эффект! Ты теперь не просто женщина, ты — загадка. А загадки в Петербурге стоят дорого.

Ротмистр принял меня в своем кабинете, заваленном бумагами. Увидев меня, он медленно снял очки и свел брови к переносице.

— Анна Львовна... или мне стоит называть вас «племянница»? До меня дошли слухи, что вы переехали. И что квартира на набережной Крюкова канала, которую ведомство любезно вам предоставило, теперь пустует.

— Совершенно верно, господин ротмистр, — я присела в кресло, не дожидаясь приглашения. — Мне потребовалось более... подходящее жилье. Можете более не искать меня по старому адресу. Я сняла квартиру на три месяца вперед.

Я встала, протянула ему листок с адресом и села обратно. Он тяжело вздохнул и сложил руки в замок.

— Анна, я напоминаю вам о вашем вранье, которое уже частично расползлось по управлению. Раз вы представились моей родственницей, извольте вести себя подобающе. Никаких сомнительных компаний. И, упаси вас небо, не вздумайте пойти в содержанки. Это будет позор для мундира, к которому вы теперь косвенно причастны.

— В содержанки? — Лука взвился к потолку, его голос сорвался на визг. — Да он в своем уме?! Вы ее в черном теле держали! Пока остальные начальники своим фавориткам жалованье мешками отсыпали, ты, Аннушка, на воде и крупе сидела! Как монахиня в келье! С таким-то телом, с таким-то потенциалом! Да если бы не я...

— Замолчи! — шикнула я, забывшись на секунду. Ротмистр вздрогнул и подозрительно посмотрел на меня.

— Вы это мне, Анна?

— Простите, — я быстро взяла себя в руки. — Это... я чертыхнулась, что замочила туфли… мысли вслух. Насчет содержанок — вы зря беспокоитесь. Мои доходы позволяют мне независимость. Я выиграла в казино сумму, достаточную для приличной жизни.

Ротмистр отвел глаза, барабаня пальцами по столу. — Выиграли... В казино… Сами… Ну-ну. Послушайте, Анна. Управление сейчас живет, затянув пояса. Бюджет на секретные расходы сокращен. Но... после того случая в квартире вдовы, я настаиваю: вы обязаны брать с собой помощников. Нельзя подвергать себя такому риску в одиночку.

— Помощников? — я усмехнулась. — Чтобы они путались под ногами и падали в обморок при виде первого же мелкого беса? Нет, благодарю. У меня есть всё необходимое. Кстати, о расходах... не планируете ли вы добавить мне содержания? Работа становится всё опаснее, расходы на квартиру сняты…

Ротмистр посмотрел на мой наряд — на тонкое кружево, на качество ткани.

— Судя по вашему виду, вы и без казенных денег неплохо справляетесь. Но я еще раз прошу вас: берегите репутацию. Позор падет на меня.

Мы вышли на улицу. Августовское небо внезапно потяжелело. Тучи, нависшие над Невой, стали свинцовыми, похожими на снеговые, хотя на календаре еще только-только заканчивалось лето. Резкий порыв ветра бросил мне в лицо пыль, и я поежилась.

— Стало слишком холодно, — заметила я, кутаясь в пальто. — Ты видишь эти тучи, Лука? Будто зима решила вернуться раньше срока.

— Плевать на зиму! — Лука не обращал внимания на погоду, он был поглощен великими планами. — Аннушка, нам нужна горничная. И кухарка. Ты не должна сама варить этот свой кофе и жарить мясо. Это унизительно для твоего статуса! А еще, я подумал... горничная должна быть молоденькой и глуповатой, чтобы не задавала лишних вопросов, когда я буду... хм... присутствовать.

— Может, тебе еще дворецкого и садовника выписать? — язвительно спросила я. Лука воспринял это совершенно серьезно. Он остановился и задумчиво приложил палец к губам.

— Садовник — это мысль. Когда мы купим особняк на Каменном острове, нам обязательно понадобится садовник. Чтобы стриг кусты в форме горгулий. Это будет очень стильно.

Мы дошли до нашей новой квартиры. Здесь пахло свежей мастикой и дорогим мылом. Ванная комната с медными кранами и моментальной подачей горячей воды была пределом моих мечтаний. Вечером, когда я наконец погрузилась в горячую воду, чувствуя, как уходит напряжение из мышц, Лука устроился за дверью. Его тень металась по матовому стеклу, и он не умолкал ни на минуту.

— Аня, ты слышишь? Я чувствую, что тебе надо побыть одной. Но я хотел поговорить о другом. О моей вчерашней просьбе.

Я прикрыла глаза, вдыхая пар.

— О том, что ты хочешь кого-то «кошмарить»? Зачем тебе это. — Я спросила его как бы нехотя, будто эта тема мне вовсе не интересна. Только так можно было заставить его говорить.

— Понимаешь, — голос Луки стал серьезнее, лишившись привычного кривляния. — Я становлюсь сильнее, когда навязываю людям грехи. Это моя натура, Аня. Я бес. Я не могу питаться цветами и солнечным светом. Каждое искушение, которому поддается человек с моей подачи — это глоток чистого нектара для меня. Я становлюсь плотнее, мои чувства обостряются.

— Значит, всё это... платья, казино, рестораны... — я горько усмехнулась. — Это была тренировка на мне? Ты искушал меня, чтобы стать сильнее?

Наступила недолгая тишина.

— Виноват, — тихо произнес Лука. — Но посмотри на результат! Ты теперь не серая мышь в казенном халате. Ты зацвела! Но мне этого мало. Мне нужны новые утехи. Я хочу как минимум кошмарить. Как максимум, я бы хотел, конечно, доводить до сумасшествия, до исступления, до грани! Но, зная твоё человеколюбие… Давай хоть просто пока кошмарить… тех, кто этого заслуживает.

— И ты считаешь, что имеешь право судить, кто заслуживает, а кто нет? — я вышла из ванны и начала вытираться полотенцем. — Ты хочешь мучить «честных людей»?

— Никакие они не честные! — взорвался Лука. — В большинстве своем они полные ничтожества, прикрывающиеся моралью, как дырявым зонтиком. Я лишь помогаю им проявить их истинную суть.

Я накинула халат и вышла в комнату. Лука стоял у окна, глядя на темнеющий Петербург. Я понимала, что даже если я не имею права судить греховодников, то позволить Луке сорваться с поводка — значит самой стать частью того хаоса, с которым я борюсь. Но семь застывших первенцев в больнице убеждали меня в одном: правила игры изменились. И если для спасения этих детей мне понадобится бес, который станет еще сильнее — я готова была заплатить эту цену.

— Ладно, — сказала я, подходя к столу, где лежала папка Алексея. — Но выбирать «жертв» буду я. А теперь — за работу. Нам нужно понять, кто этот кукловод, который заставил семь сердец биться в такт с его собственной черной душой.

— Ты не шутишь? — бес обернулся, и глаза его оттенка коньяка, будто заискрились, заплясали в них золотые огоньки.

Я видела, как он борется с радостью, и поэтому держала вид совершенно незаинтересованный. Мне нужно было обдумать наш новый с Лукой договор, и я знала, что я попрошу за эту его «милую» кормёжку!