Глава 26

Рассвет в Петербурге — это не триумф света, а медленное, неохотное отступление тени. Небо над крышами из грязно-серого становилось жемчужным, потом — цвета остывающей золы. Я сидела за массивным письменным столом в своей новой гостиной, и перед моими глазами плавали цветные пятна. Сон? Нет, в моем словаре это слово временно перешло в разряд архаизмов.

На стене, прямо поверх шелковых обоев с прихотливым узором, я соорудила то, что мой старый знакомый, следователь из «прошлого» мира, называл «паутиной связей». Это был хаос из листов, выписок и схем, соединенных тонкими карандашными линиями. Я рисовала связи между жертвами, как если бы они были деталями одного механизма.

Семь имен. Семь подростков, лежащих в Градской больнице с дыханием, которое теперь, я знала это точно, выбивало один и тот же ритмичный такт. Но даже при таком объеме информации, которую мне «подогнал» влюбленный Алексей, зацепиться было не за что. Эти семь человек были стерильно, вызывающе незнакомы между собой.

Да, их пути могли пересекаться на больших балах или в Летнем саду, но это были случайные встречи. У них были разные учителя, разные круги общения, разные интересы. Единственное, что их объединяло — это статус первенцев и эта странная, сосущая жизнь пустота внутри. Я чувствовала, как линии на стене начинают насмехаться надо мной. Они не сходились в одной точке. Не было того самого «паука», который сидел бы в центре.

Лука молчал. Это было подозрительно и почти пугающе. Обычно он вился рядом, отпуская едкие замечания по поводу моего почерка или отсутствия логики, но сейчас он затаился в углу, приняв вид бесформенной тени. Я понимала: он боится меня трогать. Мое обещание дать ему возможность «кошмарить» греховодников подействовало на него как запах свежей крови на акулу.

Он ждал. Он был воплощением предвкушения. «Кошмарить» — слово из другого времени, но оно идеально подходило. Я не хотела, чтобы он просто пугал. Я хотела, чтобы он выжигал из них саму возможность убивать, растлевать, мучить, оставляя на месте души лишь пепел и ужас. Я встала, чувствуя, как хрустят позвонки, и пошла варить кофе. Кухня в этой квартире была верхом прогресса, но даже она казалась мне сейчас неуютной.

Сна не было, была лишь звенящая ясность ума, подстегнутая кофеином и злостью. Я решила, что жертв для Луки буду искать через Алексея. В управлении полно дел о таких тварях, которых закон не всегда может достать, или достает слишком мягко. Убийцы, насильники, те, кто калечит жизни ради забавы... Вот их я отдам Луке. Пусть он доведет их до поседения.

Но как выведать у Алексея эти дела? Привязать их к делу «фарфоровых наследников»? Нет, нельзя. Это уведет следствие в сторону, а время сейчас — самый дорогой ресурс. Мне придется действовать тоньше.

Когда я вышла в коридор, чтобы выплеснуть остатки кофейной гущи, я увидела девчонку — прислугу из этого дома, которая старательно натирала паркет. Она выглядела заспанной и испуганной моим внезапным появлением.

— Послушай, — я окликнула ее, и она вздрогнула. — Сходи в трактир на углу. Принеси мне завтрак. Что угодно сытное. И не забудь забрать себе сдачу, — я протянула деньги, и та с радостью принялась вытирать руки о передник. Потом быстро кивнула и испарилась, а я вернулась в комнату и негромко позвала:

— Лука. Хватит косплеить тень, выходи.

Он появился мгновенно. Кажется, еще никогда он не материализовался так резво. Его полупрозрачная фигура в нелепом сюртуке возникла прямо передо мной, и в глазах-угольках плясало нетерпение.

— Зовешь, хозяйка? Неужели нашла кого-то, кто заслуживает моего... особого внимания? — он потер ладони, и этот звук напомнил мне шелест сухой кожи змеи.

— Сначала быт, — отрезала я. — Мне нужна кухарка. Но не на полный день. Пусть приходит на пару часов утром, готовит, прибирает и уходит. У нее должен быть ключ. Но мне нужна такая, которая не будет совать свой длинный нос в мои бумаги и чьи уши не будут улавливать звуки наших диалогов.

Лука буквально просиял. Если бы бесы могли мурлыкать, он бы это сделал. — О, Аннушка! Твое желание — мой приказ, особенно если оно ведет к комфорту, в котором я так нуждаюсь! Я уже все разведал. Есть тут одна особа, живет в трех домах отсюда. Марфа Степановна. Она вдова, молчалива как могила, потому что сама слегка... с приветом на почве чревоугодия. Она готовит так, что ангелы на небесах начинают пускать слюни. И, что самое важное, она видит в людях только их аппетит. Твои чертежи на стенах она примет за выкройки для новых платьев, а меня... ну, меня она вообще не заметит, если я не буду красть у нее пирожки прямо из-под носа.

Он начал описывать Марфу Степановну с таким жаром, будто она была его первой любовью. Рассказал, как она впадает в транс при виде хорошего куска говядины и как смешно подергивает носом. Я прервала его словоизлияния.

— Довольно. Пиши адрес. Хотя нет, диктуй, я запишу. Я записывала имя и координаты, и поймала себя на мысли, что с таким помощником мне не нужен никакой интернет. Все базы данных, сплетни города, адреса и характеристики — всё это было в голове у этого саркастичного существа. Я представила, сколько времени у меня ушло бы на поиски кухарки в этом времени: объявления, рекомендации, бесконечные смотрины... А тут — один запрос, и готово. Я едва сдержалась, чтобы не сказать ему «спасибо».

Баловать беса благодарностью — плохая стратегия.

Вскоре вернулась девчонка с тяжелой корзиной. Запахло чем-то божественным. Мясо в горшочке, еще шкворчащее в густом соусе, два огромных куска грибного пирога, исходящие ароматным паром, и ледяной морс. Я села за стол и начала есть. Тишина в комнате прерывалась только стуком моей вилки и... странным чавканьем со стороны подоконника.

Лука, принявший вполне осязаемый вид, с энтузиазмом поглощал свой кусок пирога. Его щеки раздувались, а на губах блестело масло. Я отложила вилку и внимательно посмотрела на него.

— Слушай, Лука... Я все хотела спросить. Как это работает? Ты можешь жевать этот пирог, чувствуешь его вкус, поглощаешь калории... Но при этом ты не можешь открыть проклятую дверь без моей помощи? Или передвинуть стул, когда я прошу? Лука проглотил огромный кусок и вытер рот рукавом, ничуть не смутившись.

— О, дорогая, это вопрос частоты и вибраций! Понимаешь, еда — это тоже энергия. Особенно такая... греховно вкусная еда. Когда ты даешь мне разрешение, когда ты сама погружаешься в удовольствие от жизни — а покупка этой квартиры и этот завтрак и есть чистейшее удовольствие — ты как бы «заземляешь» меня. Твое грехопадение в сторону комфорта дает мне плотность. При помощи твоих желаний я начинаю слышать не только твои мысли, но и память людей вокруг. Вот так я и узнал про соседа сверху. Я чувствую их похоть, их голод, их мелкие страстишки. Они для меня как маяки в тумане.

Он снова потянулся к морсу. Я взглядом намекнула, что тоже на него рассчитываю

— Но двери... Двери — это материя, лишенная жизни. У них нет желаний. Чтобы повернуть ключ, мне нужна твоя воля, направленная на действие. А вот чтобы напугать человека до икоты — мне нужна только его собственная гниль. И раз уж мы заговорили об этом... Когда пойдем на охоту? Я чувствую, как в городе зреет столько прекрасных, сочных грехов!

— Я сама сообщу тебе, когда тема станет актуальной, — я осадила его холодным тоном. — Не вздумай проявлять инициативу.

Лука картинно застонал, сползая с подоконника.

— Ну почему ты такая жадная, Анна? Твоя бабка, царствие ей подземное, была куда щедрее! Она скармливала мне людские грехи сотнями. Она знала: сытый бес — полезный бес. А ты меня на диете держишь!

Я вздохнула. Видимо, этот разговор не прекратится, пока я не получу четкое представление о его методах.

— Ладно. Допустим, я соглашусь. Рассказывай, как именно ты это делаешь? Как ты «кошмаришь»?

Лука замер. Его глаза вспыхнули недобрым, фосфоресцирующим светом. Он отставил стакан с морсом и подался вперед, его голос стал низким, вибрирующим, проникающим прямо под кожу.

— Это искусство, Аннушка. Тонкая работа. Я не прихожу с топором и не вою под окнами, это для дилетантов. Я проникаю в голову, когда человек находится в сумерках между сном и явью. Я нахожу там самую маленькую, самую постыдную трещинку — то, чего он сам в себе боится. И начинаю расширять ее. Я нашептываю ему его собственные мысли, но так, будто это истина в последней инстанции.

Он начал жестикулировать длинными пальцами, описывая в воздухе невидимые узоры.

— Сначала они просто перестают спать. Им кажется, что в углах комнат кто-то стоит. Потом они начинают видеть последствия своих дел. Если он вор — ему кажется, что его плоть превращается в монеты и разрывает кожу. Если он обидел слабого — он чувствует, как его собственное тело становится хрупким, как стекло, и любая тень может его разбить. Я внушаю им такой страх, что они не то что греховодить — они на улицу выйти боятся. Они сидят в своих комнатах, захлебываясь собственным ужасом, пока их разум не превращается в кисель.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод. Это было не просто описание запугивания, это была инструкция по уничтожению личности.

— Расскажи пример, — потребовала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Кого ты так отделал в последний раз?

Лука на мгновение задумался, и на его лице появилось выражение мечтательной жестокости.

— О, была одна графиня... Давно, еще при твоей бабке. На вид — сущий ангел, в кружевах и жемчугах. Но внутри — черная дыра. Она любила играть в кукол. Только куклы у нее были живые — дети ее крепостных. Она забирала их в господский дом, наряжала, а когда они ей надоедали или — упаси боже — начинали плакать... она ломала их. В буквальном смысле.

Пару душ она загубила совсем, остальных сделала калеками. И всё ей сходило с рук, потому что связи, деньги, положение...

Я замерла с куском пирога в руке. Аппетит пропал мгновенно. Перед глазами встала картина: холодная зала и маленькие тела, ставшие игрушками для скучающей твари.

— И что ты с ней сделал? — тихо спросила я.

— Бабка твоя тогда сказала мне: «Делай, что хочешь, Лука. Скорми ей ее собственную скуку». И я пришел к ней. Я сделал так, что каждый раз, когда она смотрела в зеркало, она видела не свое лицо, а лица тех детей. И они не молчали. Они кричали в ее голове день и ночь. Она пыталась закрыть уши, но крик шел изнутри, из костей. А потом я сделал так, что ей стало казаться, будто ее собственные руки — это чужие, мертвые руки, которые хотят ее задушить. Она сошла с ума через неделю. Выколола себе глаза, чтобы не видеть их, но это не помогло. Вот после той графини-то я как раз и смог впервые сходить за Предел...

Лука вдруг осекся. Его фигура на мгновение дрогнула и стала почти прозрачной, сквозь его грудь я увидела спинку стула. Он понял, что сболтнул лишнее. Упоминание «Предела» было явно не предназначено для моих ушей.

Я медленно улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается холодное торжество. Значит, есть уровни силы, о которых он не договаривает. Значит, «кошмарить» грешников для него — это не просто развлечение, это способ прокачки, возможность выйти на новый уровень влияния в этом мире. Я взяла еще один кусок пирога и спокойно откусила от него.

— Очень поучительная история, Лука. Значит, «за Предел», говоришь? Мы обязательно обсудим это позже. А пока — готовься. Скоро у тебя будет много работы.

Бес выглядел так, будто его поймали на краже серебряных ложек. Он съежился, восстановил плотность, но в глаза мне больше не смотрел. А я сидела в тишине рассветной квартиры и понимала: у меня в руках не просто цепной пес. У меня в руках монстр, который может стать моим главным оружием против зла. Главное — не дать ему сорваться с поводка раньше времени. Семь спящих детей. Один бес, боящийся Предела. И я — бывший патологоанатом, ставшая стражницей и сестрой милосердия в городе, где бесы милосерднее людей. Игра началась по-крупному.