Глава 27

Солнце над Петербургом в тот день решило совершить акт неслыханной щедрости. Небо, обычно напоминающее старую, застиранную серую простыню, вдруг с треском лопнуло по швам, и на город хлынул чистый, почти бесстыдный свет. Он не был прикрыт ни привычной дымкой, ни копотью фабричных труб, ни вечной невской влагой.

Это был свет, который обнажал всё: и золоченые шпили, и облупившуюся краску, и глубокие тени под моими глазами.

Я сидела в гостиной своей новой квартиры, чувствуя, как каждая клеточка тела умоляет о сне. Кофе, выпитый на рассвете, уже давно перестал бодрить, оставив после себя лишь мелкую дрожь в пальцах и противный кислый привкус на языке. Но спать было нельзя — ко мне пришла Степанида. Кухарка, которую мне порекомендовал Лука, как «женщину исключительной честности и высокого уровня чревоугодия», выглядела так, будто ее вытесали из цельного куска мореного дуба.

Она была высокой, костистой, с плечами шире, чем у иного извозчика. Ее лицо напоминало географическую карту: глубокие морщины-овраги, нос — суровый утес, и глаза, маленькие, как у воробья, но колючие и проницательные. От нее пахло кислым тестом, сушеной петрушкой и чем-то неуловимо металлическим, как от старой чугунной сковороды. На ней был накрахмаленный до хруста передник, который на ее мощной груди казался рыцарским доспехом.

— Значит так, барыня, — голос у Степаниды был под стать внешности: низкий, с хрипотцой, будто она полжизни кричала в печную трубу. — Постную еду я признаю только по календарю. Мужчина в доме есть? Нету? Жаль. Без мужчины на кухне скучно, кормить некого. Но раз уж вы одна, будем вас в чувство приводить, а то кожа да кости, смотреть тошно.

— Готовьте так, будто я мужчина! Внешность моя обманчива – ем как гренадёр, и не поправляюсь, — ответила я, помня о моменте, когда съела после зарядки своего артефакта чуть ли не кило мяса, да и сегодня, все принесенное девчонкой мы с Лукой приголубили в один присест.

— Не верю, но попробуем, — кратко ответила Степанида и еще раз осмотрела меня зачем-то.

Я устало кивнула, не имея сил спорить. Мы быстро обсудили оплату — она запросила немало, но и обещала «порядок такой, что мышь не пискнет».

Я перечислила обязанности: закупки на рынке, содержание кухни в идеальной чистоте и готовка. Когда я протянула ей тяжелый медный ключ от черного хода, Степанида приняла его с таким достоинством, словно это были ключи от Петропавловской крепости.

— Приходите завтра затемно, — велела я, едва сдерживая зевок. — И помните: в кабинет мой — ни ногой. Что бы там ни лежало, какие бы бумаги на стенах ни висели. Поняли?

Она смерила меня долгим взглядом, в котором читалось: «Видала я и не таких чудачек», — коротко кивнула и удалилась, чеканя шаг. Как только за ней закрылась дверь, я почувствовала, что если сейчас прилягу, то проснусь только к следующему Рождеству. Но расследование не ждало.

Крючок на поясе, спрятанный под складками юбки, привычно холодил бедро. Я быстро оделась, выбрав платье из плотного темно-синего шелка. Его пришлось забрать самостоятельно, поскольку швея не знала моего нового адреса.

— Ну вот, не кухарка, а мечта поэта, — прошипел Лука. — Глаз у нее цепкий, но язык, чувствую, проглочен. Такие, знаешь ли, всё видят, но всё в себе держат, пока не лопнут от праведного гнева. Агрессивные, но исключительно по отношению к тараканам. И уж точно не станет хвостом вертеть, потому что не знает, что это такое.

Я вышла из дома молча, вдохнула пахнущий нагретой землей, увядающими листьями и цветами воздух и защурилась от слишком уж яркого солнца.

— Ну что, идем? — прошептала я в пустоту. Лука материализовался мгновенно. Сегодня он был в ударе. Солнце, казалось, его только подзадоривало. Он вышагивал рядом со мной по залитому светом тротуару, изображая из себя столичного франта. В его руках вертелась несуществующая трость с набалдашником в виде черепа, он то и дело снимал воображаемый цилиндр, раскланиваясь с проходящими дамами, которые, конечно, видели лишь пустое место.

— Посмотри, Анна, сколько вокруг сочных, спелых грехов! — он обвел рукой толпу в Летнем саду, через который мы срезали путь к Управлению. — Вон тот господин в котелке только что обсчитал вдову. А та девица с зонтиком... ох, какие мысли в ее хорошенькой головке! Прямо-таки просятся, чтобы их превратили в маленькие, аккуратные кошмары.

Лука внезапно подскочил к скамье, где сидел дряхлый старик, и присел рядом, доверительно заглядывая тому в лицо. Старик вздрогнул, поежился и запахнул пальто, хотя солнце припекало почти по-летнему.

— Ты обещала мне, что я смогу их «кошмарить», — напомнил Лука, возвращаясь ко мне и грациозно кружась вокруг. — Я уже и меню составил. Для лжецов — вечная жажда, для воров — ощущение, что по рукам ползают муравьи... Ты же найдешь мне настоящих мерзавцев? Тех, кого не жалко?

— Найду, Лука. Обещала же, — отрезала я, стараясь не привлекать внимания прохожих своими разговорами с пустотой.

Мы подошли к тяжелым дверям Управления жандармерии. Теперь, когда я жила рядом, мне не нужно было нанимать извозчика, и эта прогулка немного прочистила мне голову, хотя тяжесть в затылке никуда не делась. Прямо на пороге я столкнулась с Алексеем. Он выходил из здания быстрым, порывистым шагом, застегивая на ходу пуговицу мундира. Увидев меня, он замер.

Его взгляд — открытый, почти мальчишеский — скользнул по моему лицу, задержался на дорогой ткани платья и нитке жемчуга на шее. Я увидела, как его брови поползли вверх, а в глазах мелькнуло явное осуждение. Для него я была «ангелом Градской больницы», скромной труженицей в сером халате, а тут... сибаритка в шелках.

— Анна Львовна? — он кашлянул, явно пытаясь скрыть замешательство. — Я не ожидал вас встретить... здесь. И в таком виде.

Я почувствовала, как внутри вскипает привычное раздражение, смешанное с желанием поиграть. Лука тут же притерся к моему плечу, довольно хихикая.

— Ой, посмотри, Алёшенька недоволен! — прошептал бес мне на ухо. — Ему больше нравится, когда ты пахнешь карболкой и смирением. А тут такая роскошная женщина. Ну же, Анна, добей его.

Я мягко улыбнулась Алексею, глядя на него чуть снизу вверх.

— Неужели мой наряд так неуместен для визита в Управление, Алексей Петрович? Мне казалось, город празднует солнце, и я решила последовать его примеру. Но вы, я вижу, чем-то очень обеспокоены?

Алексей мгновенно посерьезнел. Осуждение в его глазах сменилось привычной тревогой, которая в последнее время стала его постоянной спутницей. Он оглянулся на двери Управления, потом осторожно взял меня за локоть и отвел в сторону, к тенистой части улицы.

— В больницу привезли еще одного юношу, — шепнул он, и голос его дрогнул. — Из семьи Обольских. Восьмой. Все те же симптомы, Анна Львовна. И что самое страшное... он пока еще в сознании. Пытается что-то сказать, но изо рта только этот странный свист. Как у Андрея в ваш первый день.

Я замерла, чувствуя, как холодный пот пробегает по спине, несмотря на жару. Восьмой. Ритм дыхания в моей голове участился, словно невидимый метроном прибавил ходу.

— Нужно ехать туда сейчас же, — сказала я решительно.

— Подождите, — Алексей удержал меня. — Там сейчас... небезопасно для вас. Ротмистр, и даже сам… Победоносцев уехали в Градскую прямо из кабинета. Больницу закрыли для всех. Даже сестер милосердия из других отделений не пускают. Выставили караул. — Он понизил голос до едва различимого шепота. — Мне кажется, наверху углядели в этом опасность для короны. Речь ведь идет о наследниках известных, пусть и бедных фамилий. Все аристократы в панике. Говорят, о заговоре, об отравлении... Но вы ведь тоже видели их дыхание? — он посмотрел мне прямо в глаза, и я увидела в них не просто страх, а глубокое, экзистенциальное потрясение. — При чем здесь аристократы и их интриги? Это... это чертовщина какая-то, Анна Львовна. Я смотрю на них и понимаю: медицина тут бессильна. Я бы им попа туда лучше привез! С кадилом и святой водой!

Я смотрела на него с широко раскрытыми глазами. Алексей — человек дела, сугубо рациональный следователь, который еще вчера рассуждал о редких инфекциях и особенностях климата, теперь говорил о чертовщине и попах. И если даже он, не знающий ничего о мире бесов и ритуалов, почувствовал запах серы, значит, дело было совсем дрянь. Шансов на естественное объяснение больше не оставалось. Это была весточка с «родины» Луки.

Лука тем временем перестал кривляться. Он замер, принюхиваясь к воздуху, и его лицо приобрело хищное, сосредоточенное выражение.

— Алексей, — я коснулась его руки, стараясь говорить спокойно. — Скажите мне честно... Есть ли в управлении такие дела, которые... ну, застряли? Не потому, что улик нет, а потому, что от них у опытных жандармов мурашки по спине бегут? Такие, где виновных вроде как нет, или их невозможно привлечь по закону за недостаточностью доказательств?

Алексей вздрогнул от моего вопроса. Он явно не ожидал такого поворота.

— Е-есть... — промямлил он, сбитый с толку. — Но зачем вам это сейчас, Анна Львовна? Нам нужно думать о мальчиках, о Наденьке…

Я сделала глубокий вздох, стараясь придать голосу оттенок светской печали и усталости.

— Именно потому, Алексей Петрович. Мне нужно отвлечься. Понимаете, я постоянно думаю о Наденьке, о ее несчастном брате, о матушке их... Это невыносимо. Если я буду заниматься только этим, я сойду с ума. Мне нужно переключить мозг на что-то другое, на сухую работу с фактами в других делах. Помогите мне, прошу вас.

Алексей посмотрел на меня с сочувствием. Моя ложь была более- менее правдоподобной — молодая женщина, раздавленная горем и тяжелой, разбивающей ее сердце работой, ищет спасения в рутине. Он не мог знать, что я ищу «корм» для своего беса, чтобы тот не вздумал полакомиться моей собственной душой от скуки.

— Есть пара дел, — медленно произнес он. — Они мои, и они не закрыты. В них есть вещи, которые я не решился вносить в официальные протоколы. Одно... одно я могу вам показать. Там речь о человеке, который... впрочем, сами увидите.

— Значит, вы приехали сюда не только по делу Наденьки и этих детей? — вдруг спросила я, догадавшись по его интонации.

Алексей горько усмехнулся и, кажется, хотел сплюнуть на мостовую, но вовремя вспомнил о моем присутствии.

— Я приехал по делу, но вы же понимаете, как устроена служба. На меня тут же свалили всё, что висело мертвым грузом годами. Раз уж я здесь, то вот мне папка в зубы. Вы простите, что так выражаюсь при вас, но зол сегодня премного… Пара жандармов до сих пор следят за теми адресами, но толку... — он махнул рукой.

— Идемте, — я решительно направилась к дверям Управления. — Я только гляну. Мне правда нужно... отвлечься. А вы мне потом, когда удастся, покажете личное дело этого восьмого мальчика? Обольского?

— Попробую, — вздохнул Алексей, открывая предо мной тяжелую дубовую дверь. — Но предупреждаю, Анна Львовна: то, что вы там увидите, сна вам не добавит.

— Поверьте, Алексей Петрович, — ответила я, переступая порог прохладного, пахнущего бумагой и дисциплиной здания, — сна в моей жизни и так не осталось.

Лука скользнул за мной, довольно потирая ладони.

— Слышала? «Не решился вносить в протоколы»... Обожаю таких следователей. Они всегда самое вкусное оставляют на десерт. Ну что, Анна, пойдем посмотрим, кого мы будем сегодня…?

Я ничего не ответила. Мой взгляд был прикован к широкой спине Алексея, который вел меня вглубь архивов, не подозревая, что ведет саму смерть под руку с ее верным слугой.

Внутри Управления царила суета. По коридорам бегали курьеры, слышался стрекот пишущих машинок, но для меня всё это было лишь фоном. Я чувствовала, как внутри меня растет холодное, расчетливое любопытство. Если в городе орудует не маньяк, как мы думаем, и даже частично надеемся, а кто-то еще более могущественный, то мне нужны союзники. И Лука, насытившийся болью настоящих грешников, — самый надежный из них.

Мы вошли в небольшой, заваленный бумагами кабинет Алексея. Он подошел к сейфу, долго возился с ключами, а потом вытащил тонкую, затертую папку без номера.

— Вот, — сказал он, кладя ее на стол перед мной. — Дело о портном. Прочтите, если хватит нервов. А я пока узнаю, что там в больнице.

Он вышел, оставив меня наедине с делом и облизывающимся Лукой. Я открыла первую страницу, и солнце, бившее в окно кабинета, внезапно показалось мне холодным и чужим.

— Ну, посмотрим, что тут у нас, — прошептала я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.