Глава 28

— Это дело, Лука, — я взвесила папку на руке, — о человеке, который украл куда больше, чем бублик. И, судя по весу, ему это удалось неоднократно.

Мы устроились за столом в одном из неиспользуемых кабинетов. Пожелтевшие стены, пыльный воздух, скрипучий стул — все, как я любила.

Я открыла папку. «Дело о портном, Григории Расцветаеве», — гласил заголовок. И дальше: «Не доказано. Неоднократные подозрения. Отсутствие улик». Я начала читать. Лука, как обычно, скользнул за мое плечо, и я чувствовала его нетерпеливое присутствие, словно жар от огня. Он впитывал каждую строчку, каждое слово, каждое невысказанное подозрение, что просачивалось сквозь сухие полицейские формулировки.

Портной Расцветаев. Респектабельный мужчина средних лет, владелец процветающей мастерской на Гороховой улице. Шил для самых знатных семей Петербурга. Безупречная репутация. И при этом — ни одного доказательства его причастности к десяткам исчезновений. Молодые подмастерья. Подручные. Модницы, которые приходили заказать очередной наряд и больше не возвращались.

— М-м-м, — протянул Лука, и в его голосе прозвучало нечто липкое, хищное. — Вот это уже интересно. Порядочный гражданин, примерный семьянин, прихожанин… Всё такое вкусное! А внутри — такое богатое пастбище. Чувствуешь, Анна? Как он смакует их страх, как он обдумывает каждый шаг? Полиция его не видит не потому, что слепа, а потому что он для них — призрак. Он не оставляет следов. О, он очень, очень осторожный.

Я продолжала читать, и чем дальше погружалась в описание нераскрытых дел, тем больше меня охватывал холод. Холод не от страха, а от осознания того, что такие «призраки» ходят среди нас, улыбаются, здороваются, шьют одежду… И при этом внутри они — чудовища, чье существование невозможно доказать никакими логическими путями.

— Он не преступник в обычном понимании, Анна, — продолжил Лука. — Для таких, как он, убийство — это… искусство. Ремесло. Способ выразить себя. И чем тоньше шов, тем больше он наслаждается.

В папке не было ничего конкретного. Лишь подозрения, свидетельские показания, опросы, которые приводили в тупик. «Невиновен, пока не доказано обратное». Эта фраза, верой и правдой служившая мне всю жизнь, вдруг показалась издевательством.

— Так, значит, полиция его не может поймать, потому что у них нет ни малейшего клочка доказательств? — спросила я, захлопывая папку. Медный замок щелкнул резко, как выстрел.

— Именно. Он очень аккуратен. Практически перфекционист, — едко заметил Лука. — Что, уже сомневаешься, моя милая? Вдруг это несчастный человек, на которого наговаривают? Вдруг это клевета, а ты готовишься скормить его мне? Какая негуманность, Анна.

Я крепко сжала виски. Сомнения терзали меня. Всегда, когда я сталкивалась с подобными «недоказанными» случаями. Не делаю ли я ошибку, становясь сама преступником, судьей и палачом? Не опускаюсь ли до его уровня, используя нечистые методы для борьбы с нечистью? Моральный компас, который всегда служил мне верой и правдой, теперь сбоил.

— Нет, Лука, — голос мой звучал жестко, даже для меня самой. — Это не клевета. Даже если нет прямых доказательств, есть ощущение. Есть… нечто. Чувство, что этот человек — хищник. И его нужно остановить. Ты потираешь руки, я знаю. Но для меня это — дело чести.

На лице Луки скользнула тень улыбки.

— Только попробуй его не остановить, и я съем тебя вместе с ним, — промурлыкал он. — Итак, что наш верный страж порядка не смог сделать, предстоит сделать жрице мертвых?

Я уже поднималась со стула. Мое место было не здесь, не за пыльными столами.

— Мы едем к портному. Я хочу убедиться сама.

Лука закатил глаза, но последовал за мной.

— К лицу, Анна, к лицу, — пробурчал он. — Мне это даже нравится. Деловитость. Прямо как в старые добрые времена, когда мы вместе с твоими прабабками бегали за такими вот душами. Любили они меня, потчевали всегда от души!

Мастерская Расцветаева располагалась на Гороховой, в доме с мрачным фасадом и тяжелой дверью. Вывеска с золотыми буквами «Г. Расцветаевъ. Портной» выглядела солидно, почти вычурно. Лука, который шел рядом, время от времени театрально вздыхал, поправляя несуществующую трость, и цокал языком.

— Поторопись, Анна, — нетерпеливо шепнул он. — С каждой минутой его вкус становится всё более… насыщенным. Я чувствую этот аромат страха, знаешь? Он словно дорогое вино, которое только со временем раскрывает свой букет.

— Ты ведешь себя как старая дева, которой не терпится рассказать о своих болячках, — ответила я сквозь зубы.

— А ты ведешь себя как старая дева, которая просто старая дева, — отпарировал он. — А мир у тебя, милая моя, пока что помещается в одной только муке совести и страхе ошибиться. Лес рубят – щепки летят, душа моя!

Под звон колокольчика я распахнула дверь. Внутри — мягкий полумрак, запах дорогой ткани, суконная пыль и что-то еще… Неуловимое. Тяжелое.

За высоким столом, склонившись над отрезком изумрудного бархата, сидел сам Григорий Расцветаев. Мужчина лет сорока пяти, с аккуратно причесанными волосами, тонкими пальцами и лицом, лишенным всякой выразительности. Глаза его были цвета мутной воды в дождливый день — ни одного живого огонька. На губах блуждала едва заметная, подобострастная улыбка.

— Чем могу быть полезен, сударыня? — голос у него был мягкий, вкрадчивый.

— Я хотела бы заказать вечернее платье, — сказала я, стараясь придать своему голосу томности и легкой экзальтации, как у юной барышни. — Слышала, вы лучший в городе.

Лука рядом фыркнул.

— Лучший в городе… по сбору душ для Предела, — прошептал он мне на ухо. — О, он чувствует тебя, Анна. Чувствует, что ты отличаешься. Ему это нравится. Он думает, что ты станешь его следующим шедевром.

Я сделала вид, что не обращаю на Луку внимания. Разговаривала с портным о фасонах, о тканях, о последних веяниях моды из Парижа. Он отвечал односложно, но внимательно рассматривал меня своими водянистыми глазами. В них не было желания, не было похоти, не было даже интереса. Только нечто вроде оценки. Холодной, расчетливой.

— Я сейчас вернусь, посмотрю образцы, — сказал он, удаляясь в подсобку.

— Вот, видишь? — Лука заплясал передо мной. — Он пошел за инструментами! Отрезными ножами, которыми он отделяет душу от плоти! Или за спицами для вязания, которыми он вытягивает нити жизни! Ах, Анна, какое наслаждение! Сейчас он отрежет тебе голову, тогда запоёшь совсе-ем другим голосом!

— Замолчи, — прошипела я. — Я не для того пришла, чтобы слушать твои чумовые фантазии.

Когда портной вернулся, в руках у него был ворох атласа и кружев. Но мой взгляд скользнул по его рабочему инструменту. Ножницы, лежавшие на столе, были безупречно отточены. И я, то ли правда, чувствовала, то ли накрутила уже себя, что они видели много больше, чем просто ткань.

Я выбрала дорогой шелк цвета ночного неба. Расцветаев взял мои мерки, его тонкие пальцы скользили по моей талии, рукам. И каждый раз, когда он прикасался ко мне, я чувствовала холод. Тот же холод, что исходил от его глаз.

— Прекрасно, — проговорила я. — Думаю, этот фасон мне очень подойдет. Я зайду через… через неделю.

Мне хотелось скорее уйти оттуда. От этого запаха ткани, смешанного с чем-то неуловимо металлическим, как запах крови. И от его взгляда, в котором отражалось спокойное, устоявшееся зло.

— А ты, — я вопросительно посмотрела на Луку, как только мы вышли, — останешься?

Он понимающе ухмыльнулся.

— Конечно, Анна. Мне же нужно оценить все тонкости работы мастера. Да и… кое-что… уточнить.

Я оставила его в мастерской, приказав без моего разрешения ничего с портным не делать, а сама поспешила домой. В голове крутились обрывки информации, образы исчезнувших молодых женщин, их доверчивые улыбки, которые навсегда исчезли в этой мастерской.

Дома меня ждали дела «первенцев». Я снова бросилась к схеме на стене, пытаясь найти то, что упорно ускользало от моего внимания. Что-то важное, чертовски важное. Я чувствовала, что все эти истории не случайны.. Иногда мне казалось, что я зарылась в сотнях историй, которые никак не связаны между собой. Но я понимала, что эти «параллельные» дела были необходимы. Они были тем самым инструментом, который позволял отвлечься, переключиться, чтобы потом с новыми силами взглянуть на основную загадку.

Мой мозг работал как механизм: слишком долгое воздействие на одну и ту же точку приводило к притуплению восприятия. А вот такие отвлечения, такие «походы» на чужие территории, иногда давали поразительные результаты. Они позволяли увидеть главное, когда я возвращалась к нему после длительного перерыва.

Ночью Лука вернулся. Его появление было бесшумным, гадёныш решил поиграть в эпичность. Я сидела в кресле у камина, укутанная в плед, и пыталась анализировать свои записи.

— Ну что, мой дорогой кошмаритель, — обратилась я к нему. — Каковы твои впечатления от господина Расцветаева? Соответствует он твоим высоким стандартам?

Лука был возбужден. Он метался по комнате, его движения были резкими, порывистыми, словно он только что вернулся с дикой охоты.

— Соответствует? Малая Анна, он превосходит их! — Голос его дрожал от нетерпения. — Полиция права. Тысячу раз права! На уме у этого… этого крокодила в жилетке, еще не один десяток убийств. Он видит их… как эскизы будущих платьев. Он прорабатывает каждую деталь, каждый шов. И главное… — Лука замер, его глаза полыхнули, — главное, он не раскаивается. Ни на йоту. Он считает себя… художником.

— То есть, ты хочешь сказать, что все эти нераскрытые дела — его рук дело? — спросила я, чувствуя, как внутри меня поднимается волна праведного гнева.

— Все. До единого, — подтвердил Лука. — И даже те, о которых полиция еще не подозревает. Он тщательно планирует, предвкушает. Он получает истинное наслаждение от страха, который он вызывает, от отчаяния жертв. Это его пища. Его… десерт.

Я помолчала, переваривая услышанное. Чувство омерзения боролось с холодной решимостью.

— Тогда… мы просто поможем полиции его поймать, — наконец произнесла я.

Лука резко остановился, его глаза сузились. Он смотрел на меня так, будто я предложила ему выйти в оперу в трусах.

— Помочь? — Голос его был полон недоверия. — Ты хочешь сказать, что ты… просто сдашь его полиции? То есть, я не смогу… не смогу добраться до его тонкой, но черной, как сажа души?

Я почувствовала его разочарование, его гнев. Но я не могла допустить, чтобы он нарушил мои правила.

— Лука, — твердо сказала я. — Ты сам знаешь условия. Призраки без доказательств — твоя еда. Преступники, которых можно призвать к ответу по закону — их удел.