Глава 29

Лука часто задышал, и скривился, словно проглотил лимон.

— Значит, я не смогу попасть за Предел… — пробормотал он, и в его голосе прозвучала несвойственная ему нотка жалости. К самому себе, разумеется. — Как бы я этого сам ни боялся… но врать тебе не могу. Это твое правило. И да, я не смогу. Его тонкая, но такая нажористая душа… она пройдет мимо меня, оставив лишь легкий след из разочарования и скуки.

Я с удивлением посмотрела на него. Это был первый раз, когда Лука открыто признался, что боится чего-то. Страх перед Пределом, страх перед забвением. В эту минуту он показался мне почти… человечным.

— Расскажи мне подробнее о нем, Лука, — попросила я, отодвигая бумаги. — О его мыслях. О его планах. Обо всем.

Лука медленно опустился на пол напротив меня, скрестив ноги. Он замолчал на несколько секунд, словно собираясь с мыслями, или, скорее, со впечатлениями. Затем поднял на меня свои бездонные глаза, и в них уже не было прежней лихорадочной возбужденности. Только холодный, аналитический блеск.

— Он… очень последователен, Анна. Его разум подобен часовому механизму. Каждый день — подъем в одно и то же время. Чашка кофе из определенной чашки. Прогулка вдоль Невы. У него даже путь на работу всегда одинаков, до миллиметра. И так же он подходит к своим… хобби.

Он сделал паузу, и я почувствовала, как в воздухе сгущается напряжение.

— Каждая жертва выбирается с умом, — продолжил Лука. — Случайных нет. Он ищет не просто молодых женщин, Анна. Он ищет тех, у кого есть нечто особенное. Некую… тонкость. Свет, который он потом будет гасить. Пойми, ему не нужна просто смерть ради смерти. Ему нужно уничтожить красоту. И довести это уничтожение до абсолютного совершенства.

— И как он их выбирает? — мой голос прозвучал как шепот. — Он их видит, — ответил Лука. — Не внешность. Он видит в них нечто, что другие не заметят. Взгляд, легкий штрих в походке, едва уловимая манера держать руки. Нечто, что выделяет их из толпы. Некий невинный, но яркий отблеск. И он знает, что, когда он погасит этот отблеск, он станет ярче. Для себя.

— Какой ужас…

— Ужас? Для тебя, возможно. Для него — наслаждение, — возразил Лука. — Это его извращенная, болезненная эстетика. И он очень, очень горд собой. В своих мыслях он — великий художник. Мастер, который из хаоса жизни создает идеальную смерть.

Я закрыла глаза, пытаясь представить себе разум этого человека. Безупречного портного. И безупречного убийцу.

— Какие у него следующие планы? — спросила я, открывая глаза.

Лука чуть наклонил голову, словно прислушивался к шуму далеких голосов.

— Он… он обдумывает. Он уже выбрал. Молодая девушка. Служанка из богатого дома на Фонтанке. Она каждый день проходит мимо его мастерской. У нее очень чистые, синие глаза. И длинные, золотистые волосы. Он думает о том, как эти волосы будут выглядеть… когда он их отрежет. Он предвкушает, как будет сшивать из них… нечто.

Я вздрогнула.

— Сшивать?

— Ну, конечно, Анна. Это же портной. Ему нужны… трофеи. Воспоминания. Он не просто убивает. Он сохраняет часть своей жертвы. В своих мыслях он уже сшил из ее волос некий оберег, некий талисман, который будет его оберегать. Он считает, что забирает себе их красоту, их свет. И таким образом становится сильнее. Он боится, Анна. Несмотря на всю свою надменность, он глубоко боится. Боится небытия. Боится незаметности.

Внезапно в голове у меня щелкнуло. Страх перед небытием. Страх незаметности. Эта деталь неожиданно прочертила тонкую, едва заметную, но такую важную линию между, казалось бы, абсолютно разными делами. Между «первенцами» и Расцветаевым.

Все перед смертью боятся просто исчезнуть. Каждый по-своему. Даже я какое-то время думала о том, что детей, вероятно, рожают именно поэтому – чтобы оставить что-то после себя, чтобы твоя часть продолжала существовать.

— А что еще он боится? — спросила я, чувствуя, что жалости к этому персонажу я больше не испытываю вовсе.

— Он боится, что его «искусство» останется непризнанным, — ответил Лука. — Он мечтает, чтобы его поняли. Оценили. Но он понимает, что люди не готовы к такому прозрению. Поэтому он вынужден прятаться. Но это его гложет. Он хочет славы, Анна. Хочет, чтобы о его творениях говорили.

Я поднялась. Мои сомнения растворились, как дым. Теперь я знала, что должна делать. И знала, что Лука мне в этом поможет. Даже если это будет означать, что он не получит свой десерт.

— Лука, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Ты получишь его душу для Предела. Но не сразу! Сначала начни пугать его тем, что он все делал неправильно. А потом пусть он сам признается, и сам придет с повинной в жандармерию, только проследи, чтобы больше он не смог ничего натворить. Это же будет для тебя не меньшим наслаждением, не правда ли?

Бес грустно улыбнулся. Улыбка была хоть и хищной, но в то же время в ней промелькнуло нечто вроде… разочарования.

— Заставить голодного ребенка сидеть рядом с праздничным столом и смотреть, как его еда достается соседу? — промурлыкал он. — Ты бываешь порой очень жестокой, Анна. Но да. Это будет… занятное зрелище. И я получу своё. Только… когда?

— Тогда, когда тебе нужно будет начать копить силы для Предела, Лука. Иначе, боюсь, эти ты быстро израсходуешь!

Я наблюдала за Лукой. Он метался по комнате, ставшей мне кабинетом, словно пойманный в клетку зверь, его движения были резкими, порывистыми, а сам он менялся на глазах: острее становились черты, злее взгляд. Я видела, как он с трудом сдерживается, чтобы не сорваться на крик, не выпустить свой истинный облик, не дать мне увидеть его голодного, измученного зверя. И чем больше он бесился, тем отчетливее я понимала: голод — его самое слабое место. Это был рычаг, который я теперь держала в руках.

— Ты не понимаешь! — его голос, обычно низкий и вкрадчивый, сейчас срывался на шипение. — Ты хочешь лишить меня… того, чего я ждал так долго! Это же идеальный завтрак! Обед! Ужин! Целое пиршество для моего… для меня! А ты предлагаешь отдать его этим… — он скривился так, будто произнес что-то неимоверно гадкое, — жандармам! Они ведь его упрячут в свою скучную клетушку, и там он будет гнить, скучать, и его страхи… они иссякнут! Ты не представляешь, Анна, КАКИЕ страхи он копил! Какую симфонию ужаса он мог бы сыграть под моим чутким руководством! А ты… ты хочешь оборвать ее на полуслове!

Он размахивал руками, несуществующая трость теперь казалась мне реальной, и я даже почти увидела, как он ею стучит по полу. Его глаза метали молнии, и я видела в них не просто гнев, а отчаяние. Нечто древнее, жаждущее, лишалось привычной «пищи». И это был не просто голод по страданию, это был какой-то глубинный, инстинктивный голод, который коренился в самой его природе.

— Это не еда, Лука, — спокойно сказала я, хотя внутри меня всё сжималось от предвкушения его реакции. — Это преступник. И он должен ответить за свои деяния по закону.

Мои слова подействовали на него как ушат холодной воды. Он остановился, замер, и его лицо, искаженное гримасой злости, медленно расслабилось, приняв привычное, ехидное выражение.

— Закону? — он выплюнул это слово с таким презрением, будто оно было ядовитым. — Ты говоришь о законе в мире, где бесы могут сидеть на подоконниках, а мертвые подростки дышат одним на всех? Где этот портной творит что-то, о чего ни один бес не догадается… да что там догадается, даже черту будет точно от таких деяний! Анна, дорогая, ты смешна.

— Может быть, — я пожала плечами, стараясь не выдать торжества. — Но пока мы играем по моим правилам. Ты вернешься к портному. Ты сделаешь всё так, как я тебе описала. Каждый штрих, каждое слово, каждая эмоция. И ни шагу в сторону. Он тяжело вздохнул, и это был не просто вздох, а целая какофония измученных, голодных духов, рвущихся наружу.

— Хорошо, госпожа, — прорычал он сквозь зубы. — Только потому, что ты мне обещала… деликатесы. Но если этот твой портной закончит свою жизнь в каземате без шанса на… интересные переживания, я буду очень, очень недоволен. И тогда я тебе это припомню.

Я улыбнулась.

— Я всё учту. А теперь иди. И помни: ни одной самодеятельности. Он растворился в воздухе так же бесшумно, как появился, оставив после себя лишь легкий запах серы и смутное ощущение того, что я играю с огнем. Но разве я не делаю этого постоянно?

Утро встретило меня легким холодом, но солнце, казалось, решило задержаться над этим городом, чтобы досмотреть что-то.

Кухарка явно торжествовала, обживая нашу кухню, в которой плита занимала чуть ли не половину помещения. Я с радостью наворачивала блинчики с мясом, молочную кашу со сливочным маслом, и хвалила ее жаркое, готовящееся к обеду и ужину. В душе просыпался ценитель бытия на всю катушку!

В Градской больнице было, как всегда, суетливо и шумно. Запах лекарств смешивался с запахом мокрой шерсти и немытых полов. Я быстро надела свое платье сестры милосердия, чувствуя, как его грубая ткань уже не так привычно ложится на плечи. Утро началось с обхода. Кормить, перевязывать, менять белье — всё это я уже делала почти автоматически.

После всех процедур, когда большинство пациентов уже дремали после сытного завтрака, я направилась к закрытому крылу. Знала, что это будет непросто. На входе, как я и ожидала, стояли двое жандармов. Их суровые лица, казалось, были вытесаны из камня, а взгляды скользили по мне с недоверием.

— Сестра, вам сюда нельзя, — хрипловато произнес один, преграждая мне путь.

— Я знаю, — мой голос прозвучал спокойнее, чем я думала. — Но я хотела бы видеть доктора Венчицкого. Иван Ильич. Он просил меня помочь ему с… особым случаем.

Я с трудом вспомнила его имя. Этот доктор был тем самым, с кем я общалась в первый день моего приезда сюда, еще с Алексеем. Вспомнила его надменный, но в то же время любопытный взгляд. Один из стражников, поколебавшись, заглянул в палату и позвал доктора. Через минуту на пороге появился Иван Ильич. На нем был накрахмаленный до белизны халат, а в руке он держал позолоченную роговицу. Его взгляд пробежался по мне, и сначала в нем читалось недоумение. Но потом, когда я напомнила ему о нашей встрече с Алексеем, лицо доктора мгновенно расплылось в широкой, льстивой улыбке.

— Ах, барышня! — воскликнул он, потирая руки. — Рад вас видеть! Ваш пытливый ум, помнится, меня тогда пленил. Редко встретишь такую любознательность среди… кхм… прекрасного пола. Проходите, проходите.

Он посторонился, пропуская меня в палату. Внутри было тихо, даже слишком тихо. И коек было уже восемь.

— Ну, как здесь? — спросила я, стараясь придать голосу максимально заинтересованное, но при этом наивное выражение.

— Что-то открылось? Что это за болезнь такая? Я всё думаю, думаю… а тут столько тайн! — Я изображала юную аристократку, искренне радеющую за науку и жаждущую разгадать миру очередную загадку. Моя игра, казалось, пришлась Венчицкому по вкусу. Он поцокал языком, неопределенно махнул рукой.

— Нет, моя дорогая барышня, никаких изменений. Всё становится только хуже. Медицина, к сожалению, еще не достигла того уровня, чтобы справиться с подобными… аномалиями. Но такие барышни, как вы, — он снисходительно улыбнулся, — с вашей решимостью и жаждой знаний, обязательно доведете дело до конца!

Он на мгновение замолчал, его взгляд скользнул по крайнему пациенту.

— Особенно меня беспокоит наш последний подопечный, — почти шепотом произнес доктор. — Он… совсем свежий. И динамика у него самая быстрая.

Последний пациент. Это был тот самый юноша, о котором мне говорил Алексей. Я еще не видела его.

— Можно я подойду? — спросила я, делая шаг вперед. — Мне бы так хотелось… Венчицкий без проблем разрешил. — Конечно, конечно! — оживился он. — Ваша компания мальчику явно будет приятна куда больше, нежели моя старческая фигура, да к тому же постоянно кашляющая.

Он театрально закашлялся, прикрыв рот платком. Я подошла к койке. На ней лежал юноша, бледный, почти прозрачный, но в его позе еще не было той окончательной расслабленности, что наблюдалась у остальных. Тело еще не успело полностью подчиниться этой странной, общей воле. И в этом была вся разница.

Я склонилась над ним, стараясь уловить хоть какую-то жизненную искру, хоть малейшее движение, которое бы отличало его от остальных. Его дыхание, пока еще чуть более хаотичное, тоже постепенно выравнивалось, подстраиваясь под общий ритм.

Моргать он уже не мог, но взгляд содержал тот самый ужас, который я уже видела в глазах Андрея до того, когда он стал пустым. Казалось, что он хочет что-то сказать, что-то объяснить.

Я бросила взгляд на доктора Венчицкого. Его глаза были полны скорби. Он тоже, как и я, знал, что шансов у этих детей нет.