Глава 30

Здание Управления жандармерии встретило меня привычным гулом: скрипом перьев по бумаге, приглушенными голосами и тяжелым запахом казенного табака, смешанным с ароматом старых папок.

Я намеренно не звала Луку с собой. Его язвительные комментарии и постоянное мельтешение перед глазами сейчас только мешали бы — мне нужно было сосредоточиться, стать безупречно холодной и расчетливой. Я шла по коридору, и шорох моего нового платья казался в этой тишине оглушительным. Глубокий изумрудный бархат мягко переливался под светом тусклых ламп, кружево на манжетах едва касалось кистей рук, а легкий, почти невесомый пыльник, который я уже перекинула через предплечье, пах утренней свежестью и дорогим мылом.

Ротмистр перехватил меня у самой лестницы. Он замер на мгновение, его взгляд скользнул по моему наряду — от подола до высокой прически — и в глазах промелькнуло нечто среднее между изумлением и легким раздражением.

— Анна, помилуйте, — он развел руками, указывая на мой вид. — Я всё никак не могу привыкнуть к этому… превращению. Из скромной горожанки, кем вам и предполагалось считаться — в светскую даму, готовую к выходу в свет. Здесь всё-таки управление, а не Мариинский театр.

Я чуть склонила голову, позволяя губам растянуться в едва заметной, почтительной, но колкой улыбке.

— Вы находите изумрудный цвет слишком вызывающим для допросов, господин ротмистр? — мой голос прозвучал мягко, но с отчетливой иронией. — Я пришла к вам, потому что вот уже пару дней от вас ни весточки. Мне начинает казаться, что мой скромный вклад стражницы перестал вас интересовать. Или, быть может, вы мне больше не доверяете?

Ротмистр фыркнул, но в этом звуке не было злости. Скорее, это было признание моей правоты.

— Напротив, — он жестом пригласил меня в свой кабинет. — Я горжусь тем, как вы разделались с делом в типографии. Быстро, чисто, без лишнего шума. Хотя, признаться, я полагал, что ваш помощник будет вам полезен.

Я зашла в кабинет, где воздух был плотным от запаха сургуча.

— Помощник? — я саркастично выгнула бровь. — Ах, вы об том господине, который всё время простоял за дверью, стараясь не дышать, чтобы не спугнуть мою «интуицию»? Да, его молчаливое присутствие было неоценимым.

Ротмистр вдруг звонко ударил себя ладонью по лбу, отчего я невольно вздрогнула.

— Совсем забыл! В прошлый раз я в этой суматохе совершенно упустил из виду… — он выдвинул ящик массивного стола и достал пухлый конверт.

— Ваше содержание.

Он протянул мне конверт. Бумага была плотной, и я ощутила приятный вес монет и хруст купюр. Деньги — это свобода, а свобода мне была нужна как никогда. Я убрала конверт в редикюль и, коротко кивнув на прощание, вышла.

Уже в коридоре, у самого выхода, я едва не влетела в Алексея. Он выглядел взмыленным, а в глазах горел тот самый огонек лихорадочного поиска, который я так часто видела у следователей перед прорывом. Он не сказал ни слова, лишь коротким, едва заметным жестом указал на сквер через дорогу.

Я вышла на улицу. Петербург сегодня был непривычно ласков. Солнце, еще по-летнему яркое, но уже с той особенной прозрачностью, которая бывает только перед осенью, заливало площадь. Воздух пах сухой листвой и остывающим камнем. Я присела на скамью в тени старого клена, и через пару минут рядом приземлился Алексей.

— Вы были вчера в больнице? — спросил он без предисловий.

— Была, — я вздохнула, глядя, как золотой луч играет на носке моего сапожка. — И мне очень тревожно, Алексей.

— Может быть, ваша тревога — результат чтения дела с портным? — он замялся. — Я знаю, оно тяжелое. Эти подробности…

Я покачала головой, чувствуя, как внутри просыпается профессиональный цинизм.

— Нет. Дело о портном — это просто грязь. Но если он действительно виновен, то долго он не продержится. Понимаете, человеческая психика — штука хрупкая. Он либо сорвется под гнетом собственной тайны и сдастся, либо, что вероятнее, объявит о себе. Такие люди жаждут известности. Им мало убивать, им нужно, чтобы об их «искусстве» узнали. Он ждет аплодисментов, Алексей. И если мы их ему не дадим, он устроит бенефис.

Алексей хмыкнул. В этом звуке было сомнение, смешанное с интересом. Он смотрел на меня так, будто я была диковинным зверем из заморских стран.

— У вас очень… необычная точка зрения, Анна Львовна. Иногда мне кажется, что вы видите людей насквозь. Но всё же, вы слишком верите в логику там, где правит безумие.

Я непроизвольно повела плечом, сдувая воображаемую пылинку. В этот момент я поймала себя на жесте, который когда-то видела у отца — он так тоже сдувал несуществующие пылинки, готовя плечо под погон, когда играл в карты. Старая привычка, въевшаяся в подкорку.

— Безумие тоже логично, если знать его правила, — отрезала я. — Но мы отвлеклись. Что с новым мальчиком? С Обольским?

Лицо Алексея омрачилось.

— Его отец, господин Обольский… Это катастрофа. Он, пожалуй, единственный из всех родителей, кто до сих пор имеет вес при дворе и в министерствах. Семья не была на виду, они жили уединенно, и кто-то, ну, преступник… если он есть, конечно, видимо, решил, что они — легкая мишень. Обольский не выходит из Управления и больницы. Он требует результатов, он кричит на жандармов, он мешает врачам. Он раздавлен горем, но его гнев… он парализует работу.

Я внимательно слушала, понимая, куда он клонит.

— И что вы предлагаете? Почему вы рассказываете это мне?

Алексей подался вперед, понизив голос.

— Помогите нам, Анна. Поговорите с ним. В одежде сестры милосердия, с вашим спокойствием и этим вашим умением… проникать в душу. Он не слушает чиновников, он видит в нас только врагов, которые не смогли защитить его сына. Но вы… вы для него будете ангелом утешения.

Я ощутила, как внутри шевельнулся азарт. Поговорить с родственником жертвы — это лучший способ узнать детали, которые не попадают в протоколы. Но Обольский — скандалист и влиятельный человек — не самый приятный объект для беседы. С такими нужно играть тонко.

— Когда и где я могу его найти? — спросила я, уже прикидывая в голове план разговора.

— Завтра утром, — Алексей заметно воспрял духом, его плечи расслабились. — Сразу после врачебного обхода он приходит в палату к сыну. Доктор Венчицкий его жалеет, пускает, но и он уже не может постоянно отвечать на одни и те же вопросы. Если вы… если вы его перехватите, это будет спасением для всех.

Я кивнула, глядя вдаль, где на горизонте уже собирались первые за последние дни тучки.

— Хорошо, Алексей. Договоритесь с доктором, чтобы меня пропустили без лишних расспросов. Я займусь господином Обольским. Но учтите — я буду задавать свои вопросы. И ответы на них могут вам не понравиться.

Алексей улыбнулся — впервые за весь разговор.

— Я верю, что вы поможете, Анна. Почему-то я в этом абсолютно уверен.

Он ушел, а я осталась сидеть на скамье, чувствуя, как осеннее солнце греет мне спину. В душе начинала теплиться надежда на новые вводные для моей схемы.

Я автоматически коснулась крючка на поясе через ткань платья и поймала себя на том, что приобрела новую привычку, успокаивающую с одной стороны, а с другой, постоянно напоминающую, в каком мире мне приходится жить.

Пора было возвращаться домой. Нужно было подготовиться к завтрашнему утру, ведь роль «ангела утешения» требовала куда больше сил, чем роль «охотника на бесов».

Вечер в моей новой квартире наступил незаметно. Степанида ушла, оставив на плите котелок с ароматным супом и идеальный порядок. Я зажгла лампу и снова подошла к своей «паутине» на стене. Вдруг за спиной раздался шорох. Я не оборачиваясь знала — это Лука. Он вернулся от портного.

— Ну что, моя дорогая «благодетельница»? — его голос был пропитан ядом и усталостью. — Твой портняжка — сущий клад. Если бы ты видела, как он дрожит, когда берет в руки иглу! Он думает, что за ним следят стены. Он прав, конечно… только он не знает, КТО именно за ним следит.

— Ты сделал то, что я просила? — спросила я, глядя на нити связей между детьми.

— Сделал, сделал, — Бес материализовался в кресле, закинув ногу на ногу. — Но это скучно, Анна. Ты превращаешь меня в какого-то… надзирателя. Дай мне волю, и я вытрясу из него всё за одну ночь!

Я медленно обернулась к нему.

— Нет, Лука. Мы будем действовать иначе. Завтра я иду к Обольскому. Отцу последней жертвы. И мне нужно, чтобы ты был моими ушами там, где я не смогу услышать.

Лука прищурился, и в его желтоватых глазах блеснул интерес.

— Обольский? Старый хрыч с манией величия? О, это будет забавно. Он так сильно боится потерять контроль, что его страх пахнет старым железом. Ладно, Анна. Я посмотрю на твое выступление. Но помни — портной долго не протянет. Его мысли… они уже начинают гнить.

Я ничего не ответила. Я думала о завтрашнем утре, и об отце, который теряет сына. В этой игре ставки росли с каждым часом, и я не могла позволить себе проиграть. Завтрашний день должен был дать мне ответ или погрузить в еще большее отчаяние.

— Посмотрим, — прошептала я в пустоту комнаты.

— Посмотрим, — Лука лишь хмыкнул и растворился в тенях, оставив меня наедине с моими схемами.